— Ну же, господа! — мой секундант также хотел нас примирить. — Примиритесь!
Обстоятельства всё-таки выше здравого смысла. Понимаю, что дуэль — это какая-то несуразица. Но оппонент извиняться не хочет, так тому и быть.
— Прошу, господа, начинайте! — нехотя и разочарованно сказал секундант Салтыкова.
И ведь я имел возможность не соглашаться на дуэль на пистолетах. Проявил своего рода геройство и благородство, уступил. На шпагах я бы Салтыкова быстро одолел и мог бы полностью контролировать ход дуэли. Вырубил бы его, да на том и закончили бы.
Глядя в глаза своему оппоненту, одновременно с ним я сделал первый шаг. Ещё один шаг… Салтыков уже поднимал пистолет. Рано… Шаг…
— Бах! — звучит выстрел, пуля ударяет мне в плечо.
Вынужденно делаю два шага назад. Злость и обида поглощают меня. Получил ранение на войне… на дуэли! Звучит словно анекдот.
Я делаю шаг вперёд. Немного ведёт, голова начинает кружиться. Ещё шаг…
Салтыков делает шаг назад, но после понимает, что это позор, и остаётся на месте. Он зажмурил глаза, встал боком, прижал пистолет к груди. Весь трясётся. Смотрю в сторону секундантов и замечаю, как приятель Владимира Салтыкова стыдливо отворачивается.
У меня тоже появляется брезгливость. Но, если ты малодушный человек, зачем идёшь в армию, тем более сразу же едешь на войну? Не готов дуэлировать, так нечего задирать! Однако, я ранен, я стрелять в воздух не намерен.
— Бах! — я выжимаю спусковой крючок, и пуля устремляется в правую ногу Салтыкова.
Он заваливается и начинает кричать. А я хочу быстрее убраться из этого места и не видеть этого человека, который проявляет трусость и слабость. На этой войне столько смелых, столько сильных русских людей, что никак не хочется думать, что среди моих соплеменников есть другие.
— Я удовлетворён! — говорю я, понимая, что голова начинает кружиться ещё сильнее, а по телу обильно течет теплая кровь.
Цепляю на лицо улыбку и, взяв себя в руки, как мне кажется, браво иду в сторону лошади, на которой сюда приехал.
— Господину Салтыкову помогите! — говорю я, когда медикус Шульц подбежал ко мне.
Ганс недоверчиво посмотрел в мою сторону, но тут же ускорился и пошёл к Салтыкову. Тот всё ещё орал так, будто бы действительно вот-вот умрёт.
Шаг… Ещё… Всё перед глазами плывёт… Темнота…
Петергоф
16 июня 1735 года
Пётр Иванович Шувалов старался не тушеваться в присутствии русской императрицы. Не особо получалось. Всё как-то вышло неожиданно. Да и когда за ним приехали гвардейцы, Пётр Иванович столько нафантазировал, что теперь отчётливо слышал каждый удар своего сердца.
Человеку ведь свойственно чаще всего думать о плохом. Особенно когда приходят гвардейцы, ничего не объясняют и прямо с рабочего места, со стройки зданий нового завода в Петербурге, забирают под белы ручки. А потом также молча куда-то везут. Долго везут.
Не сразу Пётр Иванович понял, что он направляется в Петергоф. И это было очень странно. Все знали, что который день в этой императорской резиденции проходит гулянье по случаю венчания Анны Леопольдовны и Антона Броншвейгского.
Даже когда Пётр Иванович понял, куда именно его везут и что, возможно, будут благодарить, волнение не покидало.
Государыня отдыхала на берегу залива. В белоснежном шатре была лишь она, герцог, и три уродца. Шумно было во дворе Монплезира, опять кто-то баловался на скамейках. Но хозяйку России больше, казалось беспокоил крик наглых чаек, чем другие шумы.
— Я склонна наградить вас, господин Шувалов, — после продолжительной паузы, когда государыня наслаждалась растерянностью Петра Шувалова, императрица начала разговор.
— Ваше Императорское Величество, я преисполнен чувствами и…
— Будет вам, господин Шувалов, — отмахнулась Анна Иоанновна.
Лицо государыни слегка скривилось, хотя и раньше не блистало красотой. От громких слов приглашённого на аудиенцию дворянина императорская голова снова загудела.
Это шампанское… Приятный напиток, но явно имеет последствия на утро. Или же три дня пить любой хмельной напиток — это, по-любому, последствия на утро четвёртого дня.
— Знаешь ли ты, Пётр Иванович, — спрашивала государыня, — что я задумала замуж отдать свою девку? Авдотью?
— Слышал, ваше величество, — отвечал Шувалов. — Всенепременно пришлю поздравления, а будет возможность, сам засвидетельствую.
— У меня тут всё нахваливают твои ресторации, твои ли они? Одни говорят, что рестораны Норова. Иные, что девки рыжей. Так чьи они?
— На паях, ваше величество. Должен признаться, что сие прожект Александра Лукича Норова. Приказчицей служит, как вы изволили сказать, рыжая девка, — сказал Пётр Иванович Шувалов.
— Я довольна теми яствами, которые люди готовили на празднике. Твои людишки тако же готовили столы. А вот ты… Коли придумаешь, как замуж мою девку выдать, довольной буду, — сказала императрица.
Тут же к Шувалову подошёл герцог Бирон и повёл прочь. Все, аудиенция закончилась. Три минуты? Чуть больше? И теперь день ехать обратно. А завезут ли?
— Ты говорить по-немецки? — спросил Бирон, когда подводил Шувалова от набережной к Монплезиру.
