С тех пор он стал бояться выходить из бюджета. Пусть он Майк Николе или нет, но Крайстал Плинем действительно не актриса. Эта звезда, которая, как Сэм начал понимать, была чем-то другим. Она на каждом шагу сопротивлялась, когда он пытался сделать из нее действительно актрису. Она хотела играть свою роль Джилл в полном голливудском макияже и с макияжем на руках, крупным планом. Она молила о роли, она дралась за нее, но она хотела изменить ее, превратив в некое подобие самой Крайстал.
Но это действительно было опасно и могло принести им много трудностей. Только теперь, когда им было что терять, он ощутил парализующий страх неудачи. Крайстал и все прочие не были под контролем. Только в постели он мог подчинить ее, успокоить и уговорить бросить все это. Он держал ее в объятиях, ласкал ее и снова, и снова объяснял, как следует делать и какой большой актрисой она может стать. Ночь за ночью в кровати он убеждал ее быть актрисой, играть роль неудачницы, говорил, что у нее есть талант и так далее.
А с утра на площадке ее парикмахер, гример и костюмер начинали все сначала. В виде, нужном для роли, она сниматься не хотела.
– Господи! Я выгляжу как дерьмо! – говорила она, как зачарованная глядя в зеркало.
– Ты выглядишь точно как Джилл, – говорил ей Сэм.
– Я выгляжу старухой, – отвечала она.
– Но это же прекрасно! Ты больная, ты одинокая, у тебя жизнь не получилась. Вот как ты выглядишь!
– Надо попробовать парик. – Она касалась темных корней своих светлых волос. – Я знала, что с моими волосами не получится.
– Крайстал, не надо парика. Все прекрасно. – Он брал ее лицо руками и заставлял отвернуться от зеркала. – Все действительно прекрасно. Ты ведь должна их всех разжалобить. Ты должна сыграть целую жизнь.
– Правда? – Иногда, когда она так смотрела на него, он понимал, что перед ним просто маленькая девочка, которая всегда была хорошенькой и из этого исходила. Она понимала, что кроме этого ничего не может дать.
– Правда, – отвечал он, стараясь не думать о потерянном получасе.
Но когда Крайстал посмотрела первые снимки, произошел двухдневный кризис. Она так плакала, что еще целые сутки и даже еще целый день они не могли ничего снимать, потому что у нее распухли нос и глаза.
– Господи! Я такая старая! Я такая страшная! – стонала она.
– Ты выглядишь, как нормальная пожилая женщина, – объяснял ей Сэм, но она только продолжала плакать.
– Но я же не пожилая, – хныкала она.
– Не ты, а Джилл, – напоминал он.
– Я так не могу. Это вонючая работа для Фара Фоссет, но я не хочу потратить свою карьеру на то, чтобы играть разбитых женщин в телефильмах, о Господи!
Он успокаивал ее, он ласкал ее, и он придумал новые правила: никому не показывать того, что было снято, кроме него, Сеймура и директора картины. Он закрыл площадку. Он следил за бюджетом и дважды за ночь занимался любовью с Крайстал. Это был жесткий график, но он справлялся.
И, несмотря на давление, на все проблемы, на страх, он все-таки чувствовал, что он у руля. Теперь он, наконец, увидел то, что будет волновать миллионы, а не сотни людей. И это будет долговечным, как кинопленка. До какой-то степени он даже становился бессмертным. Казалось, что Нью-Йорк далеко позади. Ему пока еще было неудобно из-за своего обещания вернуться, но мысль обо всем этом сброде актеров не вызывала эмоций. Он откладывал ответные звонки для Чака, пока звонки почти не перестали появляться. Может быть, они почувствуют себя преданными, скажут, что он их продал, но они неудачники, и он не собирался возвращаться к этому. Если бы у них была возможность, они бы тоже захватили это. Сейчас он стал игроком. Пока что у него есть офис в международной студии, у него есть секретарь и есть Крайстал Плинем, кинозвезда и любовница. Да, в это трудно поверить. Его раздражало все же, что она замужем, "но Крайстал объяснила, что этот брак – только одно название и что это никак не осложнит дела. Так же, как ее четырехлетняя дочка.
Конечно, это значило, что ему пришлось избавиться от Бетани. Но это с самого начала было ошибкой. В конце концов он ничего ей не обещал, она смогла приехать в Лос-Анджелес, и у нее было где жить. Она даже получила небольшую бесконечную роль в «Хьюстоне» – одной из этих смертельно скучных мыльных опер. Ей не на что жаловаться. Хотя, конечно, она жаловалась. Они всегда жалуются.
Исключением была Мери Джейн. Она вновь появилась перед его мысленным взором. С тех пор как он уехал из Нью-Йорка, чувство вины или что-то вроде не позволяло ему позвонить ей. Что прошло, то прошло, как говорил отец. Но и после всего этого, к его удивлению, он все еще вспоминал и скучал по ней. Они бы очень над многим посмеялись в Лос-Анджелесе. Кроме того, все остальные женщины, казалось, истощали его, только одна Мери Джейн наполняла его уверенностью и успокаивала его.
