Но вместе с тем он не мог общаться с ней сейчас, когда все это происходит с Крайстал. И так слишком много всего, тем более что это поглощает все время. Фильм и роль Крайстал были для него жизненно значимы, площадка, съемки, труппы составляли его мир. Во все месяцы подготовки и последние два месяца съемок он забыл обо всем остальном. Да, нагрузка велика, но он надеялся, что вознаграждение будет стоить того. Он добьется от Крайстал такого, что все будут удивляться. Ее имя обеспечит кассу, а его руководство сделает все остальное. Его работу заметят. И теперь, если останется время, чтобы писать, будет очень хорошо.
Джан ушла со сцены в театре «Меллроуз» после последнего вызова. Аплодисменты еще звучали у нее в ушах. Она готова была почти прыгать по сцене, и тут встретила руководителя постановки Беверли, который всучил ей газету.
– Обозрение, страница 36. Читай и радуйся, Джан. Ты должна быть счастливой, как жаворонок.
Она закрыла дверь гримерной и прислонилась к ней, пытаясь справиться с дыханием. Ей хотелось громко смеяться. Сегодня было пятнадцатое представление с Норой. И каждый раз число вызовов увеличивалось. Сегодня их было уже восемь. Восемь! И Джан была без ума от радости. Вот оно все, наконец! – говорила она себе. Аплодисменты, любовь и почтение публики. Конечно, это всего-навсего театр в западном Голливуде, и публика здесь не отличает Ибсена от Ионеску, но все же… Она едва сдерживала радостный крик.
Она раздевалась, стоя перед большим зеркалом. Она вытянула руки вдоль бедер и поворачивалась так и эдак. Некогда маленькие, не стоящие груди, теперь были высокими. Соски поднимались к потолку. Странно думать, что была операция, которая создала ощущение остроты и подчеркнутой линии груди. Тут она взглянула на рубцы и быстро кинулась проверять, закрыта ли дверь. Она всегда проверяла, когда одевалась или раздевалась. Все было в порядке. Нельзя было допускать случайности.
Линия надреза внизу живота уже начала тускнеть, превращаясь из темно-красной в светло-коричневую прямо над лобком. Но два рубца в центре груди от сосков до ребер были еще красными. Она каждый день мазала их витамином Е, но они выделялись. На эти линии трудно было смотреть, но когда она поднимала руки, то были виды также шрамы между локтями и под мышками. Также было и с теми, которые были с внутренней стороны бедер и под ягодицами. Никто, кроме Пита, не видел ее голой, а она по-прежнему настаивала на полной темноте.
Доктор Мур говорил, что у нее хорошие ткани, и действительно, все надрезы быстро заживали, но ведь шрамы останутся навсегда. Они напоминали ей о Нью-Йорке и о ее прошлой жизни. Она их терпеть не могла.
Она надела кимоно, приглушила реостат и стала изучать сама себя.
– Ты красивая, – говорила она сама себе, – красивая и талантливая. – Да, так и есть. Она уселась в шезлонг, предназначенный только для звезд, и развернула газету, которую дал Беверли. Речь шла о театральной секции, и она сразу увидела обозрение Блицштейна. Он писал: «История театра «Меллроуз» во всяком случае есть история театра на западном побережье. И поскольку это не Лун-фонтан, не зимний сад на Бродвее, «Меллроуз» все-таки может похвастать известными успехами. И можно позавидовать открытию таланта, речь идет не просто об успехе – в этом западноамериканском театре. Вновь в этом театре смело взялись за современную версию «Кукольного дома», пьесы, не знающей равных. Но решил дело выбор главной роли. Джан Мур, самая подходящая актриса, и притом удивительно красивая. Как женщина Голливуда, сформированная стилем Беверли-Хиллз, но желающая освободиться от золотой клетки Лос-Анджелеса, она вызывает пафос и симпатию. При том, что она так хороша собой, а ее жизнь так удачлива. Это не так просто, но талант Мур побеждает трудности, и пусть постановка пьесы небезупречна, зато безупречна ее игра».
Джан читала, и хотя это ревю было похоже на многие другие, она открыла рот. Правда, в других не говорилось так положительно о пьесе, но все соглашались, что Джан Мур – настоящий талант. Но это все-таки был автор «Лос-Анджелес Таймс». Это привлечет внимание Голливуда. В порыве чувств она смяла газету, но тут же старательно ее разгладила. Надо положить ее в тетрадь вырезок. Тут за шумом газеты ей послышался стук в дверь. Стучали тихо, но это ее озадачило. Она переоделась в платье и спросила:
– Кто там?
– Марти, – сказали в ответ. – Марти Ди Геннаро.
Джан улыбнулась и стала открывать. Успех подействовал на нее, и иногда он играл с ней шутки.
– Я не слыхала про Марти Ди… – она осеклась. В дверном проеме стоял низенький человечек. – Черт побери! Мистер Ди Геннаро! Простите! Я думала, кто-нибудь меня разыгрывает. Знаете, как это бывает, когда мы делаем хит? Ну, конечно, вы знаете. – Она чуть не захихикала. Кто же, если не Марти Ди Геннаро, знает подобные вещи!
– Разрешите войти? – спросил он, а глаза его улыбались. Он выглядел как типичный нью-йоркский итальянец. Он вошел, уселся на стул и молча смотрел на нее. Джан, не зная, что сказать, тоже смотрела на него. Они молчали.
