Слава богу, тормозные фонари у стоящей перед ней машины погасли. Очередь сдвинулась. На следующем перекрестке мелькнул знак бензозаправки, пиктограмма с изображением ножа, вилки и кровати, а чуть подальше большой плакат: “Заправка, ресторан, мотель”. Должно быть, для тех, кто не понимает символы.
– Папа, ты не забыл? Надо натощак.
Тед промычал что-то невнятное. Она попыталась вспомнить, стояло ли что-то на кухонном столе, и не вспомнила.
Селия вздрогнула – не заметила, что ее кто-то обгоняет. Перестраиваться она не собиралась, но все-таки надо быть внимательней. “Вольво”. У отца когда-то была семьсот сороковая. Что-то там у нее было с глушителем – рычала, как вертолет. Отец никогда не забывал сунуть на заднее сиденье какого-нибудь слоненка или медвежонка, а мама подпевала радиохитам, положив босые ноги на приборную панель. После развода отец продал машину – для его нужд вполне хватало рабочего пикапа.
Она ощутила внезапный приступ тоски по лету. Кстати, и отец всю жизнь с наступлением осени словно впадал в спячку, а оживал только в апреле. Ты как растение, смеялась мать. И сейчас – бледный, вялый, даже не побрился. Ничего удивительного – тех, кто радуется зиме на этих широтах, можно пересчитать по пальцам.
Но уже середина марта, ждать совсем недолго, солнце наверняка изготовилось к прыжку.
Отец всегда прекрасно обходился без ее помощи, и внезапно свалившиеся на нее заботы казались странными и противоестественными. Он никогда не перекладывал на нее решение своих проблем. Кто-то из подруг однажды спросил: как твой отец перенес развод? – и она не знала, что ответить. После истории с миссис Шеридан они с отцом не разговаривали чуть не два года. Собственно, она толком и не знала, что произошло. А теперь, повзрослев, Селия не могла понять, почему реакция матери была настолько болезненна. Неужели так трудно пережить и простить один-единственный неверный шаг? Возможно, ей известна не вся история, чего-то она не знает. Родители вовсе не всеми своими бедами делятся с детьми. Может, это был не один шаг, а долгая, мучительная для матери история. Но у нее часто возникало смутное ощущение: отец жалеет, что не сделал попыток вернуть мать.
Вскоре после переезда в Лоуэлл мать заболела. От того времени у Селии осталось воспоминание как от никогда не кончающейся зимы. Ей уже исполнилось девятнадцать, она получила комнату в студенческом общежитии в Гарварде. У матери начались необъяснимые головные боли, беспричинная усталость. И все равно тянула до последнего – они всю жизнь экономили на медицинском страховании.
А когда все же решила пойти к врачу, выяснилось, что метастазы повсюду.
Девять месяцев. Под конец мать перевели в нечто вроде хосписа – отделение в больнице, оборудованное как жилой дом: отдельные миниквартирки с бесчисленными цветочными вазами. Замысел был вот какой: государство должно обеспечить гражданам достойный уход из жизни. И правильно: если не получается, надо разрешить эвтаназию. Но вазы с цветами не отменяют главного: человек приходит сюда умирать.
Селия навещала мать несколько раз в неделю, иногда вместе с отцом. Аромат цветов, шаги медсестер в особых мягких тапочках, коробки с бумажными носовыми платками на каждой тумбочке – и четкое ощущение: смерть шляется где-то рядом, в этих же коридорах.
Жуткие, именно своей приторной пасторальностью рвущие сердце картины – и все же Селия выбрала врачебную линию. Университет, потом исследовательская группа… Она провела в больницах столько времени, что чувствовала себя в этой специфической среде как дома.
– Опять снег пошел, – неожиданно очнулся Тед.
Должно быть, среагировал на ритмичное поскрипывание дворников.
Селия посмотрела на часы – они должны быть на месте в десять. Времени достаточно. Вполне хватит заехать на заправку и купить кофе и маффины.
Она остановила машину прямо у дверей. Отец, к ее удивлению, последовал за ней.
– Тед Йенсен! – Селия отпустила кнопку кофейной машины и оглянулась. Пожилой дядька за прилавком радостно махал рукой. – И твоя очаровательная дочка! Я же ее не видел с тех пор, как она была вот такая! – Он смешно округлил глаза и провел ребром ладони по нешуточному животу. – Подросла, в отличие от папаши!
– Роджер. – Селия улыбнулась. Теперь и она его узнала. У друга отца, страстного рыболова, был хороший катер, и он иногда брал их с собой. Похоже, он и в старости не оставил это занятие. – Как ваши дела?
– Ты же теперь доктор, не так ли? Тогда и отвечу как доктору: состояние удовлетворительное, жалоб нет. После ковида ни разу ничем не болел. Но это было, скажу я тебе, не большое удовольствие. Лежал пару месяцев, Мэри меня с ложечки кормила, как ребенка. Вот уж действительно, в радости и в горе. И радость тут как тут – жив остался. – Он повернулся к Теду: – А ты, должно быть, ни разу не снимал плуг со своего пикапа. Столько снега в этом году…
– Да… нет. – Тед уставился себе под ноги. – Не в этом году.
– Что я слышу? Ты что, ушел на пенсию? Да быть того не может. Тед Йенсен – и пенсия! Абсурд…
– Весны дожидается, – улыбнулась Селия.
