Но как бы он себя ни уговаривал, получалось плохо. Новорожденный ребенок… Как Лиза справится? Он и так пропадает на работе чуть ли не сутками, а теперь вообще оставляет ее в Бостоне одну с младенцем на руках. С другой стороны, шесть месяцев – и больше чем сто тысяч долларов сверх обычной зарплаты, разве игра не стоит свеч?
В предоставленном ему кабинете он с удивлением обнаружил в ящике стола пистолет. Беньямин старался на него вообще не смотреть. Пробовал протестовать – зачем ему оружие? Защищаться от этих дышащих на ладан стариков? Не в этом дело, сказали ему. Есть перечень мер безопасности, и вы обязаны им следовать.
Портлендский медицинский центр на две тысячи коек. Пока пустой, каждый шаг отдается гулким эхом. Не зря его все время тянет к воде – даже само здание навевает тоску. Построили наспех, незадолго до конца войны, без всяких архитектурных затей. Семь этажей, вроде бы вполне человечные пропорции, а все равно выглядит как недостроенный небоскреб. Примитивность напоминает шведские дома так называемой миллионной программы, проведенной социал-демократами в жизнь после Второй мировой, когда небывалый экономический взрыв заставил забыть об эстетике. Тогда во всей Европе Швеция осталась единственной страной, полностью сохранившей промышленный потенциал, а потребность в строительных материалах, металле, машинах, станках в разрушенных странах была гигантской. Впрочем, квартиры в этих некрасивых домах были просторны и великолепно спланированы.
И здесь то же ощущение – неуклюжий параллелепипед светлого кирпича настолько не гармонировал с уютным приморским Портлендом, что Беньямин каждый раз морщился.
С другой стороны, идеальное место, чтобы быстро изолировать две тысячи человек. Немногих больных спешно перевели в госпиталь Мэн Медикал, и все огромное здание было к услугам Беньямина – Беньямина и двух тысяч несчастных добровольцев, согласившихся принять участие в эксперименте. В этом депрессивном здании сами стены все еще пахнут войной. И не просто войной, а проигранной войной, хотя это и не так. Такой запах можно уловить в любой больнице – клинически чистый запах смерти.
Пациентов должны доставить до конца мая. Потом шесть месяцев наблюдения. План прост как репа. Очень по-американски.
Здесь даже не было магнитно-резонансной камеры. Никакой пользы ни один из сотрудников не принесет, да никто этого и не ожидает, и от постепенного понимания ситуации Беньямину становилось все более стыдно.
Опять, как и вчера, как и позавчера, подул сильный и холодный северный ветер. Весна в Мэне напоминает шведскую – никогда не знаешь, что от нее ожидать. Вспомнил Сундсваль. Ждешь, ждешь мая, вот он наступил, опять похолодало, потом опять стало теплей, потом пошел холодный дождь – а тут и лету конец, куртку так и не успел снять.
Но красиво – что да, то да. Если в Швеции природа красива, то здесь, наверное, еще красивее. Они с Лизой были в этих местах несколько лет назад – решились на автомобильное путешествие. Ночевали в отелях, одну ночь даже провели в хижине на берегу большого озера – прийти в себя не могли от дикой, первозданной красоты. Бесконечные леса, огромные глубокие озера, скалистые берега.
И люди – спокойные, неразговорчивые, с простым жизненным правилом: природа сама знает, как ей выглядеть и как поступать. Пусть она и определяет. Беньямин прекрасно понимал такую установку. И если бы не трагедия абсурда, участником которой он стал против воли, он бы просто наслаждался красотой и был счастлив.
Вот если бы Лиза была рядом… Его жена из тех, кто стоит двумя ногами на земле, – и будет стоять, пока почва под ней не провалится. Жена действовала на него успокаивающе – довольно странный вывод, но так оно и было. Даже новорожденный ребенок и бессонные ночи ей нипочем. Как только Лео засыпал, она устраивала его на груди и дремала сама. Надо успокоить малыша – берет на руки, включает музыку и танцует. Пять минут, десять – ровно столько, сколько требуется, чтобы он перестал пищать. Беньямин как-то предложил нанять няньку, чтобы она могла немного отдохнуть, но Лиза категорически отказалась и сказала вот что: “Еще чего. Как есть, так есть”.
Стакан клюквенного сока, расческа для волос – больше ей ничего не надо; может держать Лео на руках часами. Иногда, к его удивлению, убаюкивала малыша шведскими колыбельными, хотя последний раз слышала их не меньше четверти века назад.
– Ребенок ничего не требует, – иной раз говорила она. – От тебя ему нужны две вещи: время и любовь.
