Роберт галантно пропустил ее вперед, не отпуская локоть. И она вспомнила – он же говорил на днях про эту машину, намекнул, что собирается поехать и посмотреть. А сегодня просто-напросто захотел устроить приятный сюрприз. Если бы не эти каркающие вороны с телеканалов, давно бы сообразила.
Толстяк Пол с трудом протиснулся в узкую и низкую гаражную дверь, открыл запертые изнутри ворота и включил свет.
– Вот он, красавец.
Роберт отпустил руку Гейл и подошел к машине.
– “Меркурий” сорок шестого года, – сказал севшим от волнения голосом, как будто встретил старого друга.
Пол расплылся в улыбке и кивнул:
– Он самый.
Роберт нежно погладил темно-красный, почти вишневый капот, провел рукой по лобовому стеклу.
– Восьмерка-кабриолет… у отца был точно такой…
Только сейчас Гейл вспомнила фотографию из семейного альбома. Да, он прав. И даже цвет такой же. Может, чуть темней.
– Да, – тихо подтвердила она. – Я помню.
Неужели собрался купить этого красавца? Гараж и так битком, а он все равно через два дня уезжает.
Роберт ласково похлопал по крыше и радостно засмеялся:
– Брезент! Настоящий брезент! Подумать только – копия отцовского. Цвет, решетка радиатора – все.
– Очень красивый, – неуверенно согласилась Гейл.
Роберт открыл дверь, сел на водительское место и положил обе руки на полуметровую баранку. Так маленькие дети играют во взрослых – забрался в отцовскую машину и вцепился в руль.
– Тридцать пять, – сказал Пол и почесал живот. – Вообще-то он стоит на десятку больше.
Роберт жестом пригласил Гейл сесть рядом.
– Он им так гордился… требовал от нас, детей, обязательно вытирать ноги. Он вообще был очень аккуратным и чистоплотным, отец.
Гейл села на пассажирское сиденье. И в самом деле что-то в этом есть. Простая панель приборов, разделенное пополам лобовое стекло… Она прекрасно понимала ностальгический припадок мужа.
– Но в гараже же… – начала было и тут же осеклась. Посмотрела на его лицо, на выражение глаз – совершенно ясно, что перед его внутренним взором мелькают незабываемые картины детства. Яркие, цветные… Пройдет совсем немного времени, и экран потемнеет.
У них только два дня. Потом – пустота и мрак.
– Мы можем поставить его в летнем доме.
– Летняя машина! – совершенно по-детски рассмеялся Роберт. – Значит, мама с нами? Но что мы будем делать с “летней машиной” в Массачусетсе, с бесконечными погодными капризами?
Пол постучал в окно, Роберт поспешно опустил стекло.
– Состояние отличное, – сказал Пол. – Кстати, можно зарегистрировать его как антиквариат. Там полно всяких преимуществ.
Роберт кивнул и повернулся к Гейл:
– Я же понимаю… Ты наверняка удивляешься – что за дурацкая затея.
Она еще раз глянула на приборную панель, отделанную полированным деревом с такой замысловатой текстурой, что сразу подозреваешь имитацию. Огромные циферблаты спидометра и указателя оборотов. На пробег даже не глянула, сразу видно – машина либо с ничтожным пробегом, либо любовно и тщательно восстановлена. Таких энтузиастов с каждым годом становится все больше. Ароматическая елочка распространяет запах ванили – в те годы на них была мода, – а за зеркалом пучок перьев экзотических птиц, наверняка что-то вроде ловца снов. Хорошие сны, согласно поверью, легко находят дорогу, а плохие застревают в перьях. Вообще-то странная затея – кому придет в голову спать за рулем?
Роберт так и не снимал руки с рычага переключения передач. Она накрыла его руку своей и улыбнулась:
– Хорошая машина лишней не бывает.
Глаза его блеснули.
– Я так и знал, что тебе понравится.
Роберт прав. Она тоже начала невольно вспоминать детство – тогда все машины выглядели примерно как эта. Мода на огромные корабли пустыни еще не появилась, появится в пятидесятых. Этот красавец сделан семьдесят пять лет назад. Ровесник. Но он такой же, как и тогда, – а она сама? Если вдуматься, и она тоже. Та же девочка. Лицо в зеркале меняется, а глаза нет. Вернее, глаза тоже меняются, а выражение остается прежним.
На душе стало тепло – ведь с Робертом происходит то же самое. Господи, сколько раз она пыталась его изменить! Даже не столько пыталась, сколько хотела, чтобы он изменился. Роберт слишком много работал, был молчалив, разумен, бесконфликтен. Но как только он и взаправду
