— А ты, стало быть, очень милое и доброе, верно? — Нази хмыкнула, чувствуя, что еще немного — и столь тщательно контролируемая в последнее время ярость прорвется наружу. — У тебя, Герберт, я вижу, виноват кто угодно — я, твой отец, Куколь, фаза Луны, эрцгерцог Австрии, но, разумеется, только не ты. Ты всегда лишь несчастная жертва обстоятельств. Шесть недель. При твоем нынешнем стабильном пороге в восемь. Да, угадал, я действительно читала записи графа в его кабинете, так что я прекрасно знаю, на что ты при желании способен. И глядя на эти сроки, Герберт, я невольно задаюсь вопросом — чем же таким, по-твоему, ты со мной занят, что оно способно «съесть» аж четырнадцать ночей твоего энергозапаса? И, прежде чем открыть рот, чтобы сказать что-нибудь несомненно умное, вспомни о том, что я десять лет ведала распределением жизненной силы в своем теле, и мне отлично известно, как, на что, и в каких объемах она расходуется у живых людей. А уж определить, как и на что она расходуется у немертвых, не так уж трудно. — Дарэм вцепилась в резной подлокотник собственного кресла и, постаравшись, чтобы ее голос продолжал звучать все так же ровно, резюмировала: — А посему, дорогой мой, не надо валить с больной головы на здоровую. Возможно… мать твою, только возможно, что это абсолютно не мое дело, но в условиях, когда я на стены лезу ради каждого лишнего часа, который способна выдержать, никого не прикончив, мне немного неприятно видеть, с какой легкостью ты способен швырнуть на ветер целых две недели. Это ясно?
Герберт, который в начале недовольно кривился и даже несколько раз явно порывался Нази перебить, под конец только обеспокоенно кусал губу, глядя на нее с каким-то странным выражением, расшифровать значение которого она бы сейчас не взялась.
— Ясно, — наконец, медленно сказал он. — Если ты хотела меня напугать, Нази, могу лишь поздравить, у тебя, пожалуй, даже немного получилось. Совсем чуть-чуть. А теперь попробуй все-таки успокоиться, хорошо?
— Я и не волновалась, — сказала Дарэм тем же размеренным тоном, какой ей, к собственному удовольствию, удавалось сохранять на протяжении всей своей речи. — С чего это ты взял, что мне нужно успокаиваться?
— Глаза у вас, маменька, красивые, — молодой человек осторожно, как-то боком выбрался из кресла и, взяв с каминной полки тщательно отполированное бронзовое зеркало, сунул его Нази под нос. — Но лучше бы вам вернуть все как было.
Дарэм несколько раз моргнула, рассматривая собственные, отражающиеся в глади металла глаза, абсолютно черные, словно лишенные радужки. Осознание той незаметной, ускользнувшей от ее сознания легкости, с которой на этот раз произошла частичная трансформация, испугало Нази не на шутку, и она спрятала лицо в ладонях, стараясь взять себя в руки. Нечто подобное она уже наблюдала в исполнении старшего фон Кролока во время их разговора в библиотеке, состоявшегося как раз перед чертовым балом — тщательно подавляемый, удушающий гнев, против воли хозяина втягивающий тело немертвого в процесс физических изменений. Вот только граф, в отличие от Нази, гораздо лучше умел владеть собственными чувствами.
— Ты в порядке? — Холодная ладонь виконта опасливо коснулась ее плеча, и Нази вскинула голову, глядя ему в лицо. — Да, с глазами теперь все нормально. Опять цветом на воду в болоте похожи. Знаешь, Дарэм, мне на секунду показалось, что ты сейчас попытаешься убить меня голыми руками, можешь себе вообразить?
Вообразить подобное Нази прекрасно могла, поскольку в ее планах на будущее Герберт фон Кролок, просыпавшийся на двадцать минут раньше отца, был серьезным препятствием, которое, вероятнее всего, тоже придется устранять. Вот только Герберту об этом знать абсолютно не стоило.
— Прости, — на этот раз уже куда искренней извинилась она и, жестом предложив молодому человеку вернуться на свое место, сказала: — Давай на сегодня закончим с копанием в мозгах. А то, как бы я их действительно тебе в кашу не превратила.
Герберт согласно кивнул, очевидно, и сам не слишком горя желанием получить еще один ментальный удар по собственному сознанию, и на какое-то время в комнате повисло тяжкое, унылое молчание.
