С комфортом расположившись в кресле, которое напротив графского стола, похоже, поставили специально для нее, Нази задумчиво наблюдала за тем, как Их Сиятельство заполняет очередную страницу журнала. Впервые столкнувшись с необходимостью каждый вечер отчитываться перед старшим фон Кролоком о своем самочувствии, Дарэм была, откровенно говоря, не в восторге, однако со временем она все же сумела оценить практическую пользу подобных действий — опираясь на такие признаки, как уровень испытываемой Нази моральной и физической абстиненции, а также на то, сколько энергии ей пришлось затратить во время еженощных занятий, граф ухитрялся высчитывать допустимые периоды между выходами на охоту с довольно высокой точностью. Вот и сейчас, выслушав краткий отчет Дарэм, он аккуратно записывал все ее слова, одновременно с этим успевая просматривать страницы толстой, переплетенной в кожу тетради, в которой, как было известно Нази, содержались точно такие же заметки, касавшиеся вампирского детства его наследника — очевидно, сравнивал показатели.
Перьевая ручка в длинных пальцах двигалась с воистину потрясающей скоростью — куда там печатной машине — оставляя за собой вязь тонких, идеально ровных букв, однако Дарэм уже не в первый раз ловила себя на ощущении некой странности и какой-то «неправильности» всего процесса. Вот только ухватить, в чем именно эта неправильность заключалась, у нее в предыдущие разы никак не выходило. Однако сегодня, глядя на то, как рассинхронизированно порхают над поверхностью письменного стола руки высшего вампира, она, наконец, сумела поймать за хвост не дававшую ей покоя мысль.
— Да вы, Ваше Сиятельство, левша… — не удержавшись, тихонько протянула она, и фон Кролок бросил на нее внимательный, чуть насмешливый взгляд.
— Искренне надеюсь, что пустых речей о моей демонической сущности из-за этого открытия мне выслушивать не придется, — сказал он, вновь возвращаясь к прерванному занятию и, поскольку Дарэм, непонимающе нахмурившись, продолжала молчать, пояснил: — Неужели ваша Святая Инквизиция в подобных вопросах была куда демократичнее нашей? В этом мире, во времена расцвета очистительных костров, быть левшой само по себе означало быть пособником дьявола. Если ты заглянешь в средневековые трактаты по богословию, из числа тех, что стоят на дальних стеллажах нашей библиотеки, ты найдешь там прямые указания на то, что Дьявол и сам является левшой. Так что за преступное умение писать другой, по мнению инквизиторов, неугодной Господу рукой, в мое время заживо сжигали.
— Нет, у нас ничего подобного не было, насколько мне известно, — Нази покачала головой и, фыркнув, добавила: — Хотя в отношении вас, граф, стереотипы, навязанные местными храмовниками, пожалуй, не так уж далеки от истины. Как же вы, позвольте спросить, сумели скрыться от гнева Божьего? Вы, насколько я знаю, всегда были фигурой публичной, так что вас должны были очень быстро изобличить, как слугу сатаны, и повлечь на расправу.
Фон Кролок, наконец, отложил ручку и, откинувшись в кресле, принялся задумчиво постукивать кончиками пальцев по столешнице.
— Что ж, полагаю, все дело в том, Нази, что я, как и каждый уважающий себя адепт зла, весьма умен и отчасти даже коварен, — наконец, абсолютно серьезно сообщил он. — Видишь ли, я — амбидекстр. А это означает, что в свое время я вероломно научился писать и правой рукой тоже, дабы вводить в заблуждение христиан, добрых настолько, что они готовы были сжигать своих соотечественников за цвет волос, родимые пятна на теле, или вот, скажем, за развитую моторику обеих рук.
Мужчина скорбно вздохнул, на секунду возведя глаза к потолку, и Дарэм, внезапно поймав себя на том, что почти улыбается, поспешила отбросить эту странную вспышку веселья подальше. Причудливая мешанина эмоций, которую вызывало в ней ежедневное, а точнее, еженощное общение со старшим фон Кролоком, беспокоила и раздражала ее. В подавляющем большинстве случаев, глядя на это существо, Нази испытывала холодное, тщательно убранное до поры в самую глубину души бешенство. Словно туго скрученная, загнанная под гнет пружина, оно терпеливо дожидалось той минуты, когда Дарэм, прекрасно сознающая, что попытка будет только одна, сможет выпустить его на свободу, нанеся точно рассчитанный удар. Порой Нази казалось, что всю ее пропитывает ненависть — к графу, к Герберту, к миру за стенами замка, а больше всего к самой себе — и что кроме этой самой ненависти, в ней уже не осталось ничего другого. Однако временами — как теперь — неожиданно для нее самой на поверхность всплывали и иные эмоции.
Например, фон Кролок до сих пор способен был каким-то непостижимым образом заставить ее вполне искренне улыбнуться, испытать интерес, или почувствовать себя спокойнее от осознания того, что, если она в очередной раз потеряет контроль над собственным разумом, граф не позволит ей зайти слишком далеко. И все это не отменяло того факта, что Нази вот уже несколько недель планировала его убийство.
