— Подумать только, как у тебя все легко, — Герберт наморщил точеный, пожалуй, вполне достойный резца какого-нибудь скульптора нос, глядя на свою собеседницу с плохо скрываемой досадой. — Как будто не знаешь, насколько тяжкое бремя —контроль, особенно когда всего тебя переполняют эмоции! Я еще при жизни, позволь заметить, был натурой весьма увлекающейся. И, поскольку отец говорит, что с годами прижизненные наши черты только усиливаются, я питаю немалые надежды, что это мое прекрасное во всех отношениях качество не изменится и впредь. Ночь была такой томной, юноша — таким очаровательным и явно знающим толк в любовных утехах, от него так чудесно и соблазнительно пахло… ах, Нази, ты себе вообразить не можешь, как тонка бывает грань между поцелуем и укусом! Особенно, если шесть недель приходилось воздерживаться и от первых, и от вторых. Да-да, возможно, попадись мне этот очаровательный молодой человек недели на две-три раньше, он бы имел все шансы встретить этот рассвет без потерь и даже не узнал бы, с кем именно так весело провел ночь. Но какой толк сейчас это обсуждать? — виконт пожал плечами и, немного подумав, уверенно заявил: — По крайней мере, Дарэм, он абсолютно точно умер счастливым, за это я могу поручиться!
Вид у Герберта при этих словах вновь сделался вполне беззаботным, так что становилось абсолютно ясно — он действительно не видит поводов лишний раз сожалеть о том, что уже невозможно исправить. В этом он тоже, пожалуй, странным образом напоминал своего приемного отца — вне зависимости от правильности или ошибочности своих поступков и решений, фон Кролоки никогда не оглядывались назад и не раскаивались в степени большей, чем требовалось для извлечения выводов на будущее. Отвратительное качество для людей. И, пожалуй, «жизненно» необходимое для вампиров.
— Нисколько не сомневаюсь в твоих содомитских талантах, так что избавь меня, пожалуйста, от подробностей, — поморщилась Нази. — Вот только ты в своей… хм… усердной заботе о вашем общем счастье едва не лишил бедолагу нормального посмертия. И ведь прекрасно знаешь, что, если бы твой «избранник» успел пройти трансформацию, он навсегда застрял бы между тропами — однако, тело все равно бросил. Если растолкать Йони, он, уверена, охотно подтвердит, что выкидываешь ты такой потрясающий номер не впервые. Чисто из любопытства: скажи, при обезглавливании, что, не только башка у трупа отвалится, но и у тебя руки заодно?
— Да что ты пристала ко мне?! — возмутился Герберт, и это праведное негодование показалось Нази каким-то наигранным, преувеличенным, словно за ним юноша, как и всегда, пытался спрятать какое-то совершенно другое чувство. — Мои мотивы вообще не твоя печаль. Не захотел! Могу я, в конце концов, просто взять и не захотеть?!
— Можешь, разумеется, — Нази хмыкнула, решив придержать при себе упоминание о том, что как раз в данном вопросе у виконта не было никаких прав на личные желания, и что жертву полагалось упокаивать вне зависимости от обстоятельств. — Не хочешь отвечать — не надо, а так нервничать из-за невинного, в сущности, вопроса вовсе не обязательно.
— И вообще, мы здесь не для светской болтовни собрались! — резко и даже как-то неуклюже уходя от темы, раздраженно напомнил своей собеседнице виконт. — Так что, если ты свои эмоции держать под контролем не способна, точно так же, как и свою привычку совать нос не в свое дело, я с радостью найду, чем себя занять на остаток ночи. Если хочешь знать мое мнение, при таком настрое тебе лучше вернуться к физическим тренировкам с отцом, потому что от твоей грубой менталистики у меня уже голова болит!
Дарэм в ответ пожала плечами, рассматривая Герберта, как тому показалось, насмешливо, и эта едва уловимая насмешка почему-то казалась откровенно обидной. Так что Герберт поспешил откланяться, пока в запале и впрямь не наговорил «матушке» чего-нибудь лишнего, а главное — чего-нибудь по-настоящему личного.
Из всех существующих и способных мыслить существ, обитающих на земле, только граф фон Кролок знал, что его наследник за сотню с лишним лет так и не сумел перебороть иррациональной фобии перед обезглавливанием мертвецов. И что всякий раз, сталкиваясь с необходимостью «убирать со стола», абсолютно не боящийся крови, давно приучившийся убивать Герберт испытывает почти панический ужас — ничуть не померкший с годами, абсолютно такой же, как в самую первую ночь в замковом «морге». Да и сам граф не то, чтобы доподлинно знал, ибо юноша всегда предпочитал списывать все на собственное легкомыслие, безалаберность и капризный характер. Однако виконт подозревал, что отец, с извечной своей проницательностью, прекрасно догадывается, в чем на самом деле кроется проблема, и просто тактично делает вид, будто верит отговоркам. И посвящать Дарэм в столь глубоко личные свои проблемы Герберт фон Кролок ни в коем случае не собирался, тем более, что для самой Нази посмертные заботы о трупах, как уже успел убедиться виконт, трудности не представляли вовсе.
