нибудь покруче!
Льюис подумал, что никогда не сможет сделать для любимой женщины что-нибудь
подобное: подарить ей роскошный подарок или просто отнести ее на другую планету
зарисовать пейзаж! Три часа назад он считал, что всё это не важно, что можно быть
любимым и без этого, просто за то, что ты хороший, славный парень. Три часа назад он еще
сидел за учебником по физике и заваривал чай в своей студенческой комнатушке, и мир был
понятен и справедлив. Это было так давно!
Льюис сел на кровать и закрыл лицо руками. В груди всё разрывалось от стыда,
унижения и боли.
- 172 -
- Да брось ты страдать по этой Стелке! - подсел к нему Герц, уже успокоившись, - Руэрто
в этом деле всё равно не переплюнешь. Он такой бабник, что даже я ему в подметки не
гожусь. Честное слово! Куда ты полез? Я ж тебе давно говорил!
- Хочешь сказать, чтоб я знал свое место?
- Чем тебе не нравится твое место? Ты красив как идиот, баб у тебя всегда будет полно.
Но Прыгунов надо уважать, мой мальчик, и нечего перебегать им дорогу.
Это было так верно, что хотелось взвыть.
- А ты такая же самовлюбленная сволочь, как и все они, - проскрипел зубами Льюис.
- Я?! - Герц усмехнулся, - о тебе же забочусь, детка! Анастелла - принцесса, невеста
Прыгуна. Благодари Бога, что он просто соблазнил ее, а не снес тебе башку. Нрис это может.
Он много чего может, что тебе и не снилось!
- Катись ты со своими Прыгунами! - Льюис вскочил и пошел к дверям, его шатало и
трясло от злости.
- Стой! - рявкнул Герц, - вырастая перед ним, - ты куда?!
- Не твое дело!
- Я хочу, чтоб ты остался.
- А я не хочу видеть твою рожу!
- Протрезвей, дурак. Потом пойдешь куда угодно.
- Пропусти меня!
- Еще чего! Никуда ты не пойдешь!
Льюис не сразу понял, что потом произошло, только вдруг увидел Герца уже в углу, возле
двери. Принц встал на карачки, прополз вдоль стены, сплюнул кровью на ковер. При этом
все лампочки в прихожей полопались, и стекла в окнах задрожали.
- Идиот! - прохрипел он поднимаясь, - придурок! Я ж тебя на молекулы могу раскидать!
- Давай, - сказал Льюис, - или пропусти меня.
Его распирало от злости, и страха не было ни капли. Только в ушах звенело от
напряжения, и бешено стучало сердце. Герц утерся рукавом и еще раз плюнул.
- Кажется, я начинаю привыкать к оплеухам, - криво усмехнулся он, потирая распухшую
щеку, - вы что, сегодня сговорились все? Что уставился?! Тоже мне, Ричард Оорл нашелся!
Выкатывайся, пока я тебя не расплющил в холодец!
**************************************************************
- Ты давно не ела? - спросил Ольгерд.
Воскресшая царица Нормаах в красном термостате смотрела на него мрачными темными
глазами, от которых хотелось спрятаться.
- С утра, - ответила она.
- Тогда зайдем в столовую.
Время было обеденное, свободных мест почти не осталось. Они подсели к компании
археологов и молча проглотили по тарелке супа.
Ольгерд смотрел на свою спутницу и не мог оторвать от нее взгляда. Эта женщина
сводила его с ума. В ней было всё: детская слабость и беззащитность, при этом чудовищная
внутренняя сила, недоступная серьезность и проступающая за ней порочность, мощная
энергия, того же порядка, что у Анзанты и Риции, какая-то мрачная красота и, главное, в ней
была тайна. Ольгерд не мог отделаться от ощущения, что их что-то связывает.
- Я не буду второе, - сказала Олли.
- Тогда я тоже.
Они встали, вышли в коридор, поднялись по лестнице на второй этаж. Солнце светило
прямо в окна, оно вообще высоко над горизонтом не поднималось. Ольгерд поставил синие
фильтры, и его комната из белой стала ярко голубой, а термостат на Оливии - фиолетовым.
Она опять вся изменилась до неузнаваемости.
Он чувствовал желание и ужас одновременно. Вполне объяснимое желание и
совершенно непонятный ужас. И то, и другое его никак не устраивало и потому раздражало.
Пришлось резко отвернуться к окну, чтобы взять себя в руки.
- 173 -
- Переодевайся, скоро двухчасовой рейс, - сказал он.
- Я знаю.
Он смотрел сквозь фильтры на синие сугробы, почти уже поборов свое волнение, но
Олли так внезапно подошла сзади и прижалась к нему, так обречено уткнулась губами в его
спину, что его бросило в жар.
- Твои льды совсем меня заморозили, - тихо и хрипло проговорила она, - и сам ты как
лед. Словно памятник самому себе. Ольгерд Оорл!
Он не узнал ее голос. И говорила как будто не она, а совсем другая женщина, которая
давно его знает и чувствует. Он и сам чувствовал какую-то непонятную связь с ней, что-то
роковое. Сопротивляться этому было всё труднее.
С минуту он еще стоял неподвижно, совершенно не представляя, что ему делать. Потом
расцепил ее руки, повернулся к ней с полным убеждением, что катится в пропасть, убрал ей
ладонями волосы с лица и заглянул в глаза.
Лицо было совсем юное, несмотря на резкие черты, с нежной, гладкой кожей, с мягким
пушком на щеках, с припухшими губами, но темные омуты ее глаз были совсем не детские.
Широко распахнувшись, они смотрели на него с изумлением и глубинным ужасом, так,
словно происходит что-то невозможное. Только что ужас чувствовал он. Теперь было
наоборот.
- А если я не памятник? - спросил он, - что тогда?
- А если я - не я?
