Перфил женился неожиданно для всех на девушке из Филипповки — дальней цилемской деревушки. Все ждали другого: он последнее время ухаживал за учительницей, и та, кажется, была не против. Но каким был в то время, таким и остался после рыжий Перша, всегда можно было ждать от него самого неожиданного.
После покрова дня неслись по первому снегу, позвякивая бубенцами, разукрашенные пары, разудало пели гармони, прощаясь с одним из лучших гармонистов. Три дня играли свадьбу. И хотя ни с той ни с другой стороны большой родни не было, но народу оказалось столько, что в клубе, где была свадьба, гости не вмещались. Амосовна, тогда еще молодая, первая причитальщица по деревне, выводила бесконечную песню про удала молодца и ясну лебедушку, счастья им желала. Все, казалось, счастливую судьбу предрекало. Но прожили молодые мало, в начале лета забрали Перфила. И попал он в еще более отдаленные, чем Печора, края.
— А ты чего не женишься? — спросил меня Перфил.
— Да все побаиваюсь, попадется какая-нибудь злюка, — в тон ему ответил я.
— Зряшно живешь. Тридцать скоро. Пора. Без семьи человеку нельзя. А та, что пишет, кто?
— Друг. Хороший друг. На почитай, если хочешь. — Я вынул из конверта открытку с иволгой, сидящей в гнезде.
— Ты уж лучше сам прочитай. Я не привык чужие письма читать.
«Как твои голубаны, Володя, не прилетели еще?..»
— Ишь ты, — перебил Перфил мое чтение, — и про голубанов знает. Не землячка?
— Нет. Из Каменки.
— Это почти своя. Дальность не помеха. Чужие девки, наоборот, говорят, слаще. Смотри, парень, не прогляди свою, как ее, иволгу. Пролетит, и не вернешь, как и голубанов.
— Ты о чем это, Перфил?
— Не видишь на открытке диковинную птицу? Думаешь спроста?
— Это ж просто друг.
— Все в жизни вроде бы просто, а вглядись — ух, как она запутана. Спохватишься, да поздно будет.
Смутил меня Перфил своими разговорами, плохо спалось мне в ту ночь. Звал к себе город, где после института работала Нина, — большой, разноголосый, где круглые сутки стоят у причалов «купцы», разгружаются лесовозы и траулеры, дают прощальные гудки рейсовые пассажирские суда, отправляясь в долгое плавание по студеному морю. А над головой свистели крылья свиязей, над бором разносилось чуфыканье косачей, где-то в кустах шумно били крыльями по воде крохали, раза два за ночь проплывали над нами запоздалые лебеди и пронеслись первые стаи космарей — хохлатой чернети. Казалось, все кругом пело. Казалось, сама земля, наполовину залитая водой, поет о чем-то таинственном. И откуда-то издали, из синей дымки, окутавшей землю, впервые в жизни на меня накатила грусть, затуманила глаза, кольнула под сердцем.
— Ты спишь? — спросил Перфил.
— Сплю, — ответил я, не оборачиваясь.
— А хороши наши места весной, не найдешь лучше. Не может Перша без них обойтись. Где деды жили, там и ему, видно, помирать. Так уж на роду повелось.
— Перфил, а голубаны скоро полетят?
— Космарь показался, значит, и они где-то на подходе, не за горами. Не спеши, парень. Жизнь коротка. Незачем ее подгонять, да и не в нашей власти это. Но и медлить тоже нельзя… Вижу, не спится тебе. Какая она из себя?
— Хорошая!
— Красивая?
— Красивая! Самая красивая.
— То-то! Спи! Видать, не зря пишет. Думаешь, я такие конверты первый раз вижу? Да у тебя на подоконнике целая куча набралась. Сам-то часто пишешь?
— По настроению!
— Пиши! Друзей нельзя забывать. Да и уедешь ты скоро. По глазам вижу. Не житье тебе здесь, тесно, вижу, в город душа рвется.
— Не сказал бы. Горожанин из меня, что из Перши профессор.
— Першей стать дело не трудное. А тебе без города не обойтись. Помяни мое слово. Только когда ты будешь там, вспомни порой и про Коровий Брод, про тех, кто нянчил тебя, с кем рос, не будь Иваном, не помнящим родства. А то, что деревенский, не стыдись. Нечего стыдиться. Не земля человека красит, а человек землю.
Над верхушками сосен поднималось солнце, над водой плыл густой туман от тающего в кустах льда. «Пинь-пинь! Пинь-пинь!» — где-то в кустах совсем рядом пела синица. Я встал, накинул на плечи телогрейку и пошел в глубь бора полюбоваться тетеревиным током.
Мы отгородили берег, открывающий овцам ход к воде, валом из хвороста. Для водопоя им хватало воды и в бору. Но теперь приходилось дежурить, присматривать за отарой в оба. Сена уже совсем не осталось. Надежда была на ивняк да еще на чуть показавшиеся из земли зеленые былинки.
Лишь бы солнце посильнее грело, трава быстро в рост пойдет. Время-то позднее, света много.
Да, весна запоздала и наверстывала упущенное. За несколько дней провалил лед, и теперь уносило тот, что оставался на берегах. Мы перешли на лов рыбы по кустам, вдоль бора. Щука отнерестилась, на зеленя пошли пелядь, сиг, чир, даже язь, который нерестится значительно позже.
