— Может, и мне то же посоветуешь? — сказал Михаил Иванович, поглаживая бороду. — Пожалуй, места на стене не хватит. Дома-то меньше бываем, чем на тонях.
Заметили они и нашего квартиранта зайца.
— Это что же у тебя? — спросил бригадир у Перфила. — За кем ты поставлен следить — за овцами или ушканом?
— Балек на бор перегнал, а он пусть живет, не мешает, все веселей.
— Да у вас тут и так не скучно. Вон синь-то какая. Весна, братушки, пришла — значит, еще поживем, еще не кончился наш век. А я уж думал, что не увижу ясна солнышка, ревматизм замучил, еле ноги передвигал. Старуха спрашивает: «Ты чего на стуле ерзаешь?», а я встать не могу. Посмотрит искоса и небось подумает: «Свихнулся старик». А ушкан-то, братушки, еще не вылинял. Весна-то затянется.
— Поздновато, — вздохнул Перфил.
— Ничего, природа свое возьмет. Теплынь-то уже сплошная пала. Поверь мне.
— Как не верить, — сказал Перфил. — Вчера в караулках в валенках мерзли, а через день-два будем до нитки мокрые вылезать оттуда. Бывало уже со мной такое: в одной рубахе сидел, а утка только начала лететь.
— И я, помоложе был, тоже любил поохотиться, теперь поотвык немного, сон одолевает, да и некогда. Это дело для вас, молодых, — ответил старик. А у самого и резиновые манихи заново покрашены, и ружье блестит, и патронов небось папковых привез, которых мы с Перфилом так и не смогли достать.
С этого вечера шум и гам над заречьем не умолкали ни утром, ни ночью. Над нами, как хлопья снега, плавно летели к северу гуси, лебеди, большими табунами кружились над озерами острохвосты, звонким «фюити!» оглашали заречье стаи свиязей.
Бывал я на охотах, но такого не видел, словно в другой мир попал, словно век тут жил, словно не я, а кто-то другой целыми днями сидел дома, где от табачного дыма тучи под потолком плывут.
Вода подступала все ближе к избе, и настал час, когда наш «квартирант» по взвозу, шевеля ушами, припрыгал на поветь. Мы сделали вид, что не заметили его, а уходя, оставили на полу кусочки сахара. Когда вернулись, их уже не было.
И мы ближе к бору перебирались — по веретиям уже ползли льдины, появилась быстрина.
Прожив порядочно времени в селе, я понял тут, что не знал весны, не знал, сколь разноголоса она, сколь мил сердцу южный ветер, который северяне «русским» зовут.
«А что, если бросить все да перейти в рыбаки? — не раз мелькало в голове. — Надо ли что-то искать, рваться куда-то? Чем тут хуже? Привольные места», — так думал я днем, а ночами снился город.
Со стороны райцентра к устью Цильмы прошел, расталкивая льдины, катер.
— Что-то случилось на Цильме, на палубе вроде райкомовское начальство, — сказал Михаил Иванович.
Перфил опасался, как бы Остапков бор, где поместил овец, не разбило водой на несколько мелких островков.
А тут еще накануне от неизвестной болезни пала овца, за ней другая. Утром все здоровы были, а вечером копытца набок. И ветфельдшера нет, чтобы разобраться, в чем причина. Вот ведь оказия какая. А вдруг поголовный мор начнется?
Овцы, за которыми присматривал Перфил, были единственными в своем роде по району. Еще до войны работник опытной станции развел новую породу, скрестив местную грубошерстную мелкую овцу с полутонкорунной. Хотя на ученых наш брат, крестьянин, смотрит больше искоса, но полученное потомство понравилось крестьянам: неприхотливы, как мать, крупны, как отец, и уже не грубошерстные, а полутонкорунные.
Понятна была тревога Перфила за овец.
— Может, зараза какая прилипла? — думал он.
Через три дня еще два барана пали. И мы с Перфилом взялись за лопаты, стали вместо пастухов могильщиками.
Из Цильмы принесло водой чей-то амбар — целехонький, как будто тут и стоял, — развернуло дверями на юг и оставило в кустах.
— Видать, затор был. Неужели вода всю деревню затопила? — сказал Михаил Иванович.
Потом издалека послышались взрывы, и густой массой повалил лед, следом за которым спустился к нам райкомовский катер. В этот раз он завернул к избе.
Мы сварили уху из нельмы, чтоб встретить гостей по-доброму, как повелось на Печоре. Они не отказывались, но и пили щербу хмуро, словно не зная, из какой рыбы сварена она.
— Ешьте, гостеньки, — приговаривал бригадир. — Первый лов всегда в рот. Первая рыбка, заледная.
— В Филипповке больше ста голов скота погибло, — хмуро сказал секретарь райкома, бросая плащ на скамью. — Чуть всю деревню не затопило. На крышах спасались. А люди, люди свое добро бросили, артельное спасать кинулись. В середине села воронка, словно не лед прошел, а фугаска разорвалась.
И сам секретарь в эти минуты был больше похож на командира роты, чем на партийного работника. По его сигналу вызвали взрывников из геологоразведки, и сам он, в прошлом минер, возглавил их группу. Успели, хотя горюшка филипповцы хватили с лихом.
— Амбар чей-то притащило. Даже замок на дверях висит, так вы брякните там по телефону, если линия сохранилась, что, мол, все цело будет, — попросил секретаря старый рыбак.
— А у вас какие новости?
— Обижаться не на что. Можно бы побогаче уловы брать, да мы по-стариковски, сколько силенок хватает, сколько можем.
