— Огонек! — он показал рукой в темноту. — Опоздали мы…
Егор ничего не видел, даже очки не помогли. Огонек вспыхнул и погас — спичкой чиркнули…
— Выключай мотор! — тихо сказал начальник. — Меня высадишь, жди! Понадобишься — окликну.
«Дора» остановилась. Волны то и дело перекатываются через палубу. Дождь хлещет по лицам инспекторов.
Игорь попробовал достать ногами дно. Совсем мелко оказалось. Он сбросил плащ, чтобы не мешал, шагнул к берегу, но оступился. По грудь искупался. Но разве это имеет значение, если сверху льет не переставая, если впереди ждет неизвестное? Где-то за спиной остался Егор, сидит сейчас на корме, накинув капюшон на голову, прислушивается — только ветер шумит да волны о песок бьются.
Старший рыбинспектор спешит в темноте к месту, где стоит чья-то лодка. Или показалось? Сквозь шум ветра донесся приглушенный говор. «От дождя, наверно, парусиной накрылись, пережидают, — подумал Замлилов, — совсем рядом».
Кто-то дернул ручку мотора, и Замлилов нажал кнопку карманного фонарика. При слабом свете его увидел, как выпрямились три спины.
— Прошу!..
Тупой удар по голове сбил Замлилова с ног. Падая, он успел подумать, что попал в ловушку, что не нужно было оставлять Егора в лодке.
Яркое солнце радужными осколками блеснуло перед глазами и покатилось вниз. К пристани причалил пароход. Игорь услышал голос дочки: «Папуля!»
«Приехали, но почему не подходит ко мне, испугалась чего-то?»
Замлилов пытался встать, царапая руками песок. Большие узловатые пальцы искали опору.
Затарахтел мотор. Кто-то смачно выругался в темноте: «Прыткий, мать его».
…Шлепая днищем о гребни волн, лодка браконьеров пронеслась мимо Шишелова. Егор услышал голоса:
— Как бы в хвост не сели.
— Они дождутся! — и глухо щелкнул курок ружья.
Егор втянул голову в плечи. Притих. Дождь, несколько стихший, полил сильнее. Шишелов забрался под навес.
«Вот жизнь… — думал он. — Не тронь — и тебя не тронут. Менять место надо. Но куда податься — дом недостроен…»
Игорь очнулся к рассвету.
— Егор! — крикнул он, приподнявшись, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Замлилов снова свалился на песок, обхватив руками разбитую голову…
Женщины на ферме после сказали им, что по ночам тут пошаливают, но кто, не знают. Разве в темноте усмотришь? И спать мужики ложатся рано — вставать чуть свет, днем на заготовке кормов наравне со всеми трудятся. Только приметили как-то: по трое-четверо сюда ездят.
Когда взошло солнце, Игорь снова пришел на отмель. У самой воды лежала мичманка. Волны успели покрыть ее за ночь зеленым илом. Почистив фуражку, старший инспектор постоял у заплеска.
О чем думал он в эти минуты? Может быть, вспомнил, что так же когда-то под Ленинградом волны выкидывали на морской берег бескозырки моряков, замывали тела молодых ребят в полосатых тельняшках. Война была. А тут свои люди!..
— Не заметил кто? — спросил он у Шишелова.
Егор ответил не сразу.
— К другому берегу понеслись. «Москва» у них. Пробовал перехватить — не получилось.
Замлилов привязал к веревке небольшой якорек и бросил в воду. Ни одной задевы не лежало на дне реки в этом месте. Знают, где плавать. Браконьеры знают, а Егор? Река с виду спокойна, но коснись — то сетью корягу зацепишь, то на трубы, оставленные буровиками, напорешься, иногда вместо рыбы утопленный геологами трактор попадет — и такое случалось.
И в жизни так. Живет Егор не хуже других, но все чаще кажется ему, на задеву сел и не знает, как сняться. Муторно на душе у Егора, точно в ненастный осенний день. И виноват в этом лишь сам.
— Вчера звонили из сплавконторы, — сказал Замлилов, — устье Сулы кто-то наглухо перекрыл, сплывной катер сеть на винт намотал. Твой участок, Егор!
Что спросишь с Егора, если он на Суле не бывает. Одного сейчас и не посылай — сегодня веслом, завтра из ружья стукнут…
— У волжан переняли! Передовой опыт, — усмехнулся Шишелов. — И где сети берут?
— Завтра якорем пробороздить всю реку. Съездишь.
Игорь улыбнулся про себя, отметив, что Шишелов трусоват.
— К тому берегу поближе! — прибавил он.
Руки Шишелова тряслись. После пережитого ночного страха ему казалось, что с острова обязательно пальнут по ним. Егор сгорбился, на худых небритых скулах играют желваки, глаза растерянно моргают.
«Дора» развернулась и пошла впритирку к берегу.
Ночной шторм стих. О нем напоминала лишь мертвая зыбь да выброшенные на берег бревна разбитых плотов.
Весь обратный путь Замлилов молчал. Не до разговоров было ему. Лицо стало серым, повязка, на которую пошла исподняя рубаха, побурела от крови, глаза ввалились и потемнели.
Шишелов посмотрел на начальника и потянулся в карман за махоркой.
…Живуч поморский сын. Не зря в народе бают: в тихом омуте черти водятся. И в больницу не дал себя уложить, и в милицию жаловаться не пошел. Ждали, что на все рукой махнет, а он и вовсе в селе бывать перестал…
В низовьях Печоры открыли «перегородку» — устройство для концентрированного лова рыбы, на всю реку был наложен недельный запрет. Лососю открывалась «зеленая улица».
Варвара Наумовна ждала.
— Запропали мои где-то, — говорила она соседям. — Не заблудились бы.
