Шанег напекла старуха, варенья из ягод наварила, чтобы встретить дорогих гостей. И про пост забыла. Она лишь по привычке староверка, вдова Синегориха, а так что ни на есть передовой человек. Весь сельсовет ее знает. Если и поворчит порой, что креста не носим, так старой простительно.
Вот Печора скоро на юг потечет. Что же бог не догадался раньше сам ее повернуть, к черту на кулички заслал? Сделал бы у нас вроде Африки, жили бы припеваючи — ни пим, ни малиц не надо. Глядишь, одной «промблемой», как Николай выражается, меньше стало бы.
Ворчит Наумовна, а сама все угощает. Дождь кончился. Даже собаки не лают на деревне. Николай окно открыл. Только закурил, как услышал под окном чей-то кашель.
— Э, инспектор, как поживаешь? — донеслось из темноты.
— Кто там? — спросила Сима у хозяйки.
— Ванька бродит.
— Шел бы спать, Иван, наткнешься в темноте на изгородь или в канаву свалишься, — ответил в полутьме Торопов.
— Веселитесь? Вон как огонь-то горит, будто электричество. Тепло. Светло. И мухи не кусают. Дай-ка прикурить.
Электрический свет зажигался поздно — в сентябре, когда электрики с лугов возвращаются. До этого времени сидят с керосиновыми лампами. Да и зачем свет в белые ночи? Природа создала их для волнующего шепота и признаний, для пар, что, сплетя руки, бредут по росистым лугам, сами не зная куда, смущенные, притихшие. Жаль, любви даются всего лишь минуты — тихая пора междузорья. С наступлением белых ночей начинаешь понимать, о чем шелестят юные березки, еще смуглые, худенькие, как девчонки-подростки, о чем шепчутся между собой мачтовые сосны, поет в кустах безвестная птаха, что принесла в предгорья Тимана соловьиные трели. Приезжий человек и не догадается, за соловушку ее примет. А к зиме поближе в темные осенние вечера в клубах или просто в чьем-нибудь доме на посиделке запоет гармонь. Ей поможет много повидавший на своем веку, пробитый пулями, залатанный баян. Потом кто-нибудь развернет мехи аккордеона, новосела в наших местах. И пойдет веселье!
Умолкнет — и запоет гармошка про сени, пусть не новые, не решетчатые, но где и мне, не в пимы, в полуботиночки обутому, не раз приходилось спасаться от лютой стужи и подружку свою кареглазую поцелуями потчевать, зарянкой называть…
А пока еще лишь начало осени, люди с лугов не возвратились.
Быстров, к удивлению Наумовны, ушел, не задерживаясь, даже не докурив папиросы. Уходя, бросил Торопову в окно:
— Ты, как я вижу, не дурак. Отхватил кралю. Своих, что ли, девок не хватает непорченых, на городских потянуло? — и длинно выругался.
Никогда в жизни Сима не слыхала столь забористой брани. Варвара Наумовна захлопнула окно. С улицы донеслось: «Шумел камыш-ш».
— Ты, девонька, забудь! Он про всех так. Спьяна! Который день гуляет. С Трошкой снюхались. Всего и делов-то у Трошки — летом лохи[7], зимой лоси. Когда его, окаянного, зануздают?
— На чем Быстров приезжал? — спросил Торопов.
— Машиной, — ответила хозяйка. — Они по тракту на буровую взад-вперед носятся. Мы тоже в Устьянку с попутной ездим ноне.
— Не знаете, чей это плащ? — Торопов показал Наумовне находку.
Она долго крутила плащ в руках, несколько раз подносила к огню.
— Его же, Ваньки. Потерял?
Николай и Сима переглянулись.
— Ох те мне… — вздохнула Синегориха. — Не у них ли вы семужку-то забрали? То-то злющий под окнами бродит. Я сразу-то недокумекала…
— Кажется, так, — сказал Николай.
— Вот што, ребята, взялись — до конца доводить надо. Они все больше вверх ездят. Туда надо заглянуть. Взяли бы кого из сельсовета.
За окном в темном, без единого просвета небе блестели молнии, но гром не доносился.
— Гроза? — встревожилась Родышевцева.
— Нет, рябиновые ночи. Так бывает, когда рябина зреет в лесу, — успокоил Симу Николай. — Семужья неделя близко. Она рыбаков год кормит.
Хозяин дома застал Игоря сидящим на койке: обхватил голову руками, смотрит в одну точку, молчит.
— Свет бы зажег, чего сумерничать.
— Ни к чему, Кузьмич, так лучше.
— О чем закручинился, аль скушно стало, неприятности какие, недругов кругом полно?
Замлилов вечером получил телеграмму: едет жена с дочкой. Надо квартиру где-то подыскивать попросторней. И хозяина не хочется покидать, привык к нему. Кузьмич тоже за своего Игоря считает. Ни ссоры, говорит, с тобой, ни ругани, приятного квартиранта теряю. На приглашение Замлилова заходить в гости старик расчувствовался, пальцем по глазам провел.
— Зайду как-нибудь побалякать. Интересно с тобой, Николаич, посидеть, не верхогляд ты, в корень смотришь. Что-то долго не появлялся.
— Внизу был, на тонях… Чтоб знали, где и как семгу ловить после запрета.
Кузьмич ушел на кухню ставить самовар, а Игорь задумался. Не клеится у него. В райисполком жалобу кто-то настрочил на пяти листах. Родышевцева вроде бы с Николашей загуляли, загостились, для знакомых семужку ловили. И еще одно: будто бы Шишелов и он сам, Замлилов, продают сети, изъятые у браконьеров. Знакомое что-то в жалобе: «Гражданин начальник». «Где же я слышал это?» — думал Игорь.
