Теперь гул доносился с реки, приближался. Лодка!.. Такой ворон не видывал, облетая свои обширные владения, кружа над речной долиной, где зеленеют травы, пасутся дикие олени. Сколько раз он пировал там. Помнит ворон лодки, медленно ползущие вверх по Суле. От них к берегу тянулись веревки. И люди брели берегом, плетьми уронив руки. Ворон садился на старую сухую лесину и каркал.
Бурлаки пели о злой судьбе, о смерти, которая брела рядом.
— Кар-р! — это означало: всему свой срок.
Хозяин Кузькина носа провожал их до Белых скал, где стояло несколько черных избушек, стучали о камень кирки, чадили костры. Люди добывали здесь оселочный камень, вывозили его на лодках к Печоре, распиливали на бруски и продавали за бесценок купцам. Находили они в глухих распадках и золото, из-за которого убивали друг друга, голодали, бросали себя комарью на съедение. В те времена тайга часто дарила ворону богатую добычу.
А лодка шла к водопаду. Ворон подметил около берега мертвого лосося, хотел поживиться, но не решился: испугали голоса людей. Откуда взялись они?
— Смотри! Со ступеньки на ступеньку переваливает. Ничего не держит. И какая сила тянет? Откуда они в наши реки заходят? — спрашивал тем временем Николай у Родышевцевой. Он хотел подхватить лосося, но не успел.
Родина семги — наши порожистые таежные речки. К ним рвется она из океана. Что манит ее, неужели лучше места не нашла? Мы, люди, не понимаем рыбьего языка и все перекладываем на свой лад.
Тяга родины!.. Для меня это не только бескрайний простор России, проспекты ее городов, заводские корпуса, корабли, улетающие к Луне. Это и брезентовая куртка отца, пропахшая рыбой, его золотые руки, ворчливый голос матери, ее слезы, обида на судьбу и нежность к нам, вечно просящим есть «карышам»; и смуглые руки той, что давно забыла меня, трепетные, горячие, чье тепло пронесу через всю жизнь…
Как бы хорошо ни жилось, а все тянет меня в затерянную среди северных лесов Устьянку, о которой и сейчас мало кто знает.
Лодка приближалась к водопаду. Сима делала последние записи в блокноте. Он был исписан от корки до корки названиями излучин, носков, скал, ножен. Некоторые Николай знал, другие придумали сами. Один из носков, где провели ночь у костра, боясь уснуть — у воды было множество медвежьих следов, — Сима назвала мысом Мечтателей. Крестиками отмечала на карте-самоделке места, где обнаружили нерестилища, кружочками с цифрами посередине — копы. Ям становилось все меньше, а число копов росло. Сима радовалась: оправдывались ее предположения — нерестилища были в самых истоках Сулы. Это и толкнуло ее к Кузькину носу, куда еще никто не добирался на лодке. Бочки, конфискованные у браконьеров, дали ихтиологу возможность провести тщательный обмер пойманных рыбин, обследовать чешую, по которой, как по годовым кольцам деревьев, можно проследить возраст лосося, время его жизни в реке.
В Суле нерестился «озимый лосось» — самый крупный, заходящий в реки с осени и зимующий.
Кузькин нос интересовал Симу больше всего. Это было то место, которое она искала все лето.
— Здесь и построим пропускник! — сказала она своему помощнику.
Рыбопропускник нужен Суле. Он прост по устройству: река перегораживается, делается что-то похожее на миниатюрные шлюзы. Они спасут лосося от гибели на пути к нерестилищам. Можно будет точно подсчитать, сколько семги заходит в Сулу. Когда построят рыборазводный завод, бери икру и молоки. Природа не догадалась — человек исправит. Столько лосося люди разведут, сколько наши реки никогда не знали.
— А прокормим? — спросил Торопов.
— Ручьи! Озера! Вот где корм…
Около водопада, слухи о котором бродят по всей Печоре, лишь у отвесной скалы остается полоска чистой воды. Высоко над головами чернеют худосочные сосенки.
Сима убрала блокнот в полевую сумку. Николай заглянул в мотор, вздохнул успокоенно. Мотор гудел натруженно, но ровно. Им бы только Кузькин нос одолеть, а там на плоскогорье река спокойнее, можно проскочить до самых болот — ее истоков. Замлилов, правда, сказал, чтоб не забирались дальше Вороньего камня, но разве удержишься: когда-то еще представится такой случай.
— Туда бы заглянуть! — сказал Николай девушке. — Молва передает: озеро с двойным дном — зимой не замерзает, ключи из-под земли бьют. Снег, а вокруг озера цветы…
— Доберемся!
Ворон, сидевший на скале, насторожился. Он первый заметил опасность. Откуда-то сверху прямо на лодку перло вырванное с корнями дерево.
Ворон следил за корягой. Однажды уже случилось такое давно, когда ворон был молод. Плот сверху спускался; поздней осенью по большой воде его тащило, как щепку. Охотник нырнул в омут, а потом рядом с трупом выкинуло берданку. Замыло с годами галькой. Медный котелок ворон в свое гнездо утащил, там лежит и сейчас… Только и осталось от смельчака.
— Кар-р! — Николай вздрогнул и обернулся на этот хриплый крик.
Ворон не предупреждал. Ворон радовался.
— Сима!..
Девушка сидела спиной к порогу. Она ничего не видела. И только успела схватиться за сучья несущегося на них дерева.
Коряга застряла над водопадом, ее развернуло и вершиной ударило о борт лодки.
