Потом обратились к одному деду-травнику, привезенному из можайских лесов. Дед Матвей не был знахарем-язычником, полагавшимся на колдовские силы, а являл пример доброго христианина, что большая редкость для его собратьев-знахарей, потому и остановили на нём выбор свой. Когда дед травы собирал, то просил благословения у Господа и у матери – сырой земли, ибо от земли – трава, а от Бога – лекарство. Но, видать, болезнь крепка была. Не помогли мази и настойки дедовы. Счастье его, что с миром отпустили.
Наконец сам Иван Молодой посчитал внезапный недуг свой вмешательством злых сил, каких именно, не сказывал, но зато просил отвести себя, поскольку для самостоятельного хождения уже слаб стал ногами, в Успенский собор, где прикладывался больными местами к святым мощам. Исцеления не последовало.
Теперь наступил черёд крайнего, наименее выигрышного, действа, участником которого суждено было стать лекарю Леону, которого по поручению государя привезли из Италии два грека, прижившиеся при дворе царевны Софьи. Не думал сеньор Леон, знавший на родине, как каждый лекарь в италийских городах, почёт и уважение, что великая опасность может ожидать его в Москве, что само слово «врач» берёт начало от «врать», «ворчать», деяний суто присущих колдунам-заклинателям, личностям опасным для каждого доброго христианина.
Потому и не стал Иоанн Васильевич долго разговаривать с венецианцем.
– Берёшься лечить? – только и спросил.
– Берусь, – ответил лекарь Леон.
– А вылечить сможешь? – уточнил государь.
– Головой своей ручаюсь, – ответил самонадеянный сеньор венецианец.
– Ну, смотри, – предупредил Иоанн Васильевич.
Каждое утро Елена, жена Ивана Молодого, приходила в горницу к мужу справиться о его здоровье. Никак в толк взять не могла, как быстро болезнь скрутила его, молодого, здорового. Писала батюшке в княжество молдавское, просила докторов прислать, да не успели они приехать. А помогли бы? В этом она не уверена. Батюшка отвечал, что могли недруги зелье подлить – тут лекари силы не имеют. Где-то в душе чувствовала Елена, что без царевны Софьи дело не обошлось – уж больно та пеклась о старшем сыне Василии. И Курицын сказывал, что с ранних лет готовит его Софья к великому княжению. Вспомнил дьяк про разговор в светлице царевны, куда пригласили его, чтобы испытать вопросами о вере. Не скрываясь, говорила Софья о великом предназначении Василия, думала, не поймёт дьяк. Значит, Иван Молодой поперек дороги ей стоял. Судьба, что у Софьи, что у Елены – одна. Чужеземки они в Московии. У кого сил больше, та и выстоит. Но у Софьи свой двор, греки её окружают. А где Елене поддержку искать? Связи с родиной никакой, далеко Молдавия. На себя одна надежда.
Решила Елена за лечением мужа следить. Если что с ним случится, не выстоять ей с малым сыном на руках.
Каждый день наблюдала Елена одну и ту же картину. Слуги лекаря Леона растапливали стоящую посреди горницы печь, опускали в котёл стеклянные банки и доводили воду до кипения. Но весёлый огонёк и сухое потрескивание поленьев, так радующие душу любого русского человека, были не в радость ни ей, ни несчастному Ивану. Уж больно мучился муж, когда склянки с горячей водой к ногам приставляли. Но ломоту в ногах, которую «камчугою» звали, так в Московии и лечили. Тут подвоха не было.
Готовил Леон и зелье для питья, так Елена велела слуге своему пробовать из чаши перед тем, как Иван пить будет. Так каждый раз и делали. Если зелье без отравы, слуге хуже не будет, – думала Елена, – здоровья не убавится, а, может, даже прибавится от трав полезных. А если что не так, Бог простит предосторожность её. Процедура, по её мнению, нужная. Лекарь Леон не противился недоверию её, значит, уверен был в своём деле. Еду, которой кормили Ивана, Елена тоже проверять велела, но боялась, что поздно уже. Чья рука поднесла отраву мужу и когда? Поделиться своими опасениями было не с кем, да и опасно было о таком деле вслух говорить.
Ивану Молодому ещё тревожнее было, но вида не подавал. Одно неприятно было – яркий свет, при котором видел немощные ноги свои. Они распухали с каждым днём всё более. Вспомнил матушку, Марию Борисовну, она перед смертью распухла так, что в платье не входила. Сказывают, носила служанка матушкин пояс к знахарям. Но поздно уже было, ничего не помогло, померла, царствие ей небесное. Кто отравил, так и не выяснили.
– Береги сына, – говорил Иван Елене, сидевшей у его изголовия. – По завету отцов наших, если я уйду, он все права на трон имеет.
– Что ты, что ты, Иван! Чай, покинуть меня решил? – запричитала черноокая красавица-жена. Не зря её в народе Еленой Прекрасной прозвали. Ох, как хороша была! Были бы поэты при государе московском, и те не смогли бы её портрет описать. А о художниках и слова нет. На иконах по цареградской традиции, если и изобразили бы великокняжескую семью, то холодный бы портрет вышел. Как взор южный горящий молдавский передать? Рука у иконописца не поднимется грех на душу брать. Не святое это дело – мирян изображать.