Фёдор Курицын в эту ночь не мог сомкнуть глаз. Рядом, утопая в пуховых перинах, с умиротворением на лице, спокойно почивала супруга, – ему бы такую безмятежность! – согревая его мысли ровным дыханием. Обычно, прислушиваясь к ритмам её сна, он засыпал под утро, давая вконец необходимый отдых мятущейся душе. Никто никогда не знал, что творится в ней. Она была словно замкнута на замочек, ключ от которого спрятан так далеко, что сам он, если бы захотел, не смог бы его отыскать. В беседах с братом, реже с отцом, иногда с государем, более часто в воскресных встречах с друзьями, он делился своими взглядами, но не более… Переживания, сомнения, тайная исповедь перед самим собой – оставались для ночных часов, когда ничто не может потревожить течения мысли. Тогда созревали в его голове образы, в дальнейшем попадавшие на чистый лист бумаги, и неожиданные ответы иноземным государям, присылавшим послания господину его Великому князю Иоанну Васильевичу. Тогда принимались решения, взвешенные и правильные, рождались слова, выстраданные и выверенные, как вечная истина в писаниях ветхозаветных пророков. Тогда в планах его и проектах, озарённых ярко вспыхнувшими в ночи идеями, обозначались крутые повороты, сулившие изменения не только в государевых делах, но и в собственной судьбе его.
Сегодняшняя ночь обещала быть крайне беспокойной. Сомнения одолевали его. Мысли в голову приходили большей частью тревожные и волнительные, на грани отчаяния и безысходности.
Нечаянно прочитанные в письме Владыки Геннадия строки о том, что его считают главным еретиком в Москве и к нему относятся те страшные обвинения во всяческих нарушениях церковных устоев, таких важных для каждого жителя державы – от сирого нищего до высокого боярства, обожгли душу, словно выстрел заморской пищали, сковали разум холодным страхом не только за себя, но за жену, брата, малых детей, старых родителей. Что будет с ними? То, что половина обвинений – неправда и сущий вымысел, ничего не значит. Это письмо зачитают на церковном соборе в присутствии духовных пастырей от Суздаля до Соловецких островов, от Ростова Великого до бескрайней Югорской земли. Это будет сигнал для расправы над ним. Внезапно ему представились искажённые гневом лица старцев, игуменов и иереев монастырских, с которыми, защищая интересы государя, сталкивался он в недавней поездке по Руси-матушке. Кто защитит его? Кто вступится? Отец Алексей ушёл в лучший мир, где будет держать ответ перед Всевышним. Иван Чёрный бежал в Литву. Сын князя Патрикеева слишком молод. Елена Волошанка, вдова Ивана Молодого, обещала покровительство. Но как она сможет противостоять решению Собора? В лучшем случае, имя его предадут анафеме, в худшем… – об этом не хотелось думать – дни его будут окончены в казематах отдалённого монастыря от голода, холода или руки наёмного убийцы.
Мысль, что враги его будут торжествовать, а дело, которое он стремится осуществить – создание государства, где все жители будут равны перед судом праведным, вершить который будет справедливый царь, погибнет, леденила кровь.
Курицын поднялся, не дождавшись рассвета. День провёл сумбурно, каждую минуту ожидал, что вот-вот за ним придут стрельцы.
Вечером позвали к Великому князю. Государь сидел один, пребывая в большом раздумии. Постельничему велел не пущать никого, пусть сам турецкий султан или германский император будут стоять у порога. Долго молчал, наконец, нахмурившись, промолвил слово веское:
– Осудили еретиков новгородских. Мог и ты, Фёдор, быть среди них. Указывал Геннадий в послании собору, что ты главный зачинщик. Да велел я Зосиме имя твоё пропустить, когда будет зачитывать послание его.
На глазах Курицына навернулись слёзы, он опустил голову, чтобы не выдать минутную слабость свою. Поднял глаза на князя – будто и не было коварной слезинки. Вот тот, кого он боготворит на земле больше всего. Царь – естеством человек, властью же подобен Богу. Будет вершить он суд праведный, не глядя на сан, чин и звание.
Встал на колени, промолвил тихо:
– Я, государь, готов за тебя голову сложить.
– Знаю, знаю, поднимись, Фёдор, – Иоанн Васильевич подошёл к окну.
– Хотели казнить всех, да я заступился. Анафеме предали только новгородцев. Попа Алексея, царствие ему небесное, не упоминали. Не то забыли, не то простили. Повезло старику. В рай душа полетит. А вот попу Денису попадёт. Многие на него доносили. Знаешь, кого начальником еретиков назвали?
– Кого? – Курицын невольно вздрогнул.
– Захара-чернеца, – усмехнулся Иоанн Васильевич.
– Почему его? – удивился дьяк.
– А ты что? – рассмеялся государь. – Нешто хотел, чтобы тебя прославили? Нет, тебя в обиду не дам. Послужишь ещё.
В дверь постучал постельничий.
– Иоанн Васильевич, – обратился к государю. – Царевна Софья просит мёда откушать.
– Я что велел тебе, барсучья голова! – закричал Великий князь. – Прочь с глаз моих!
Дверь захлопнулась.