Абаз не знал, что это за еда. Он толком и не помнил про человеческую еду. Что-то мелькало крайне редко в мозгу: аульная шурпа — густая, пахучая, сытная. А про шашлык, который раньше в семье готовили на саксауле, про плов, с горкой бараньего мяса на верхушке риса забыл; вспоминались только тушканчики и жаренные на костре зайцы. А про личную тарелку и вилку он не ведал вовсе… Выудил из общей миски пальцами капусту и в рот положил, зачавкал, как раньше чабаны делали, затем, обжигая пальцы, отправил в рот пельмень.
Она так тихо смеялась, прикрывая рот ладошкой, как ангел, как мама Сауле, а муж обнимал ее за плечи… Абаз вдруг впервые наяву, не во снах, вспомнил мать свою и отца Бекжана.
— Эмне болду айылга? — по-киргизски спросил Протасов. — Что с аулом?
— Смерть, — ответил молодой человек. — Өлүм… Аарылар… Чакалдар… Өрүк, Колья…
— Какие Колья? — насторожился Протасов.
— Вологда… — тоже по-русски произнес Абаз.
Умей Алтымбеков — крупнейший авторитет всего Кыргызстана — жил в лучшем доме Кара-Болта, окруженного садами, бахчами с арбузами и дынями, с левого бока озеро блестело, заполненное рыбой, которая плескалась под вечер и била хвостом на утренней зорьке. Плохо то, что Астрахань, откуда ему цистернами завозили будущий улов для забавы знатных гостей, теперь лежала в руинах, и Умею приходилось вести переговоры с финнами, торгующими дороже и все в белую.
— Эвросоюз! — оправдывался финский партнер Юкка Милтонен.
В Кара-Болта наполовину киргизу, наполовину китайцу принадлежали все значимые бизнес-структуры, и в Бишкеке он тоже был хозяином. И вокзал, на котором работал Протасов, тоже крышевал он. У Умея имелись и развлекательные учреждения культуры, где вокруг шестов крутили голыми задницами, трясли грудями двадцать представительниц разных народов, от русских, самых дешевых и голимых, до удмурток, чьи упругие ягодицы стоили хорошенького корешка женьшеня, все урожаи которого, разумеется, контролировал в Азии Умей.
Все нравилось в этой жизни бандиту. Любил он новое время и существовать в нем на полную. Нравилось наказывать строптивых коммерсов, засыпая их голые ступни в тазу с водой хорошего качества цементом, марки 400, и ждать пока смесь намертво схватится за лодыжки. Потом жертв с помощью крана опускали в озеро и после последних пузырей называли «водорослями». Их колышущиеся тела постепенно обгладывала многочисленная рыбья порода, и киргизский бандит представлял, как какой-нибудь гостивший у него мэр средней руки, с дородной женой и толстыми детишками, едят этакого могучего сазана, отожравшегося человечьей плотью… Сам Умей тоже очень любил рыбу из своего озера, хвастал про нее:
— С сахаринкой!
Женщин Умей Алымбеков убивал изысканно. Приводил дамочку, которая, например, не желала после смерти мужа отдавать авторитету бизнес за копейки, в свое лучшее заведение «Платина», дизайнером которого был самый известный бельгийский художник Анри Дюбуа — кстати, бесследно пропавший на сайгачьей охоте. Приводил, казалось, на примирение, сажая за общий стол с самыми богатыми и властными людьми Азии. Он накрывал самый богатый стол в VIP’е — с тремя килограммами белужьей икры по центру, кричал театрально, чтобы эту протухшую дрянь тотчас заменили, что в белужьих яйцах главное — ледяная слеза!!!
— А где слеза?! — театрально возмущался герой. — Где эта слезная льдинка Кая?!
Здесь и мясные лакомства, например тот же сайгачонок молодой, приготовленный испанским шефом Хуаном Риполем с «Мишленом» на колпаке, в бруснично-клюквенном соусе: натереть почти готового дижонской горчицей, а потом опять в печь, уже до корочки, и уже под вилочку — хрустииит!.. А бешбармак с ягнячьими бубенчиками, с запахами самой прекрасной женщины в мире — или же мужчины: смотря какому полу подавали блюдо.
Сладкое, он же десерт, кто до него добирался, поражало воображение. Лебеди из нежнейшего безе, укрытые заварным кремом в виде нежных перышек, с клювиками из спелых клубничин плыли по реке из крюшона. Сотни видов крошечных пирожных — с орешками, молодым изюмом, цукатами, крем-брюле, карамель, тирамису…
А для самых важных гостей в апофеозе гастрономического разврата под бравурный марш Моцарта из середины стола, медленно, степенно выезжал полутораметровый шоколадный член, поражающий своей натуралистичностью и монументальностью, и выстреливал фаллос пенным шампанским в хрустальную люстру Людовика Четырнадцатого аж дюжиной бутылок Cristal Rose — не сам, конечно, а с помощью спрятанных под полом насосов и людишек обученных…
Аплодисменты, крики «браво!» — все овации хозяину Умею, одетому в элегантный белый смокинг. Визги женщин бальзаковского возраста. Ведущий оглашает басом, что это член самого Отелло! Мавра! Великого воина! И что извергся он, дабы посеять мощь в киргизский народ, а Россию — в жопууууу! И опять кричат «брависсимо!»! Да здравствует Шекспир!
— Орусиянын өлүмү! — истошно кричал кто-то, что означало «Смерть России!» — Орусиянын өлүмү!