Так вот, Умей убивал женщин просто и нежно. Сидя с жертвой уже наедине в маленьком зале, он вызывал официанта. Тот прибывал с подносом, заставленным алкогольной смесью Б-52, двадцать порций в четыре рядочка.
— Хочу, чтобы ты попробовала! — предлагал Умей и поджигал в рюмках жидкость.
Некоторые говорили, что вовсе не пьют, многие понимали, что приведены на смерть, несмотря на их вооруженную охрану, неподалеку, и пили горящий напиток, и в одной из рюмок всегда была капля концентрированного яда из «лютика едкого», который произрастает, кажется, на любом дворе мира.
Умей честно предупреждал о смертельном яде, показывал на телефоне фотографию этого лютика, уведомлял, что охрана нейтрализована, честно признавался, что убьет смелую женщину по любому, но если жертве удастся выпить хотя бы десять шотов и не умереть, то он пленницу отпустит — слово Умея Алымбекова. В придачу он выуживал из кармана черный бархатный мешочек, разматывал веревочку и выпускал на алую скатерть полукилограммовый круглый топаз «Копакабана», который катился по столу и сиял на всю комнату нимбом всему мирозданию.
Ни одна женщина в эти мгновения, не могла совладать с биением сердца. Уж Умей навидался достаточно. Обычно ладошка машинально тянулась к редкому камню, но хозяин указывал коротким пальцем на поднос с горящим напитком и говорил:
— Еще двенадцать!
А она уже в подпитии, мозг не верит в предстоящую смерть, топаз лежит совсем рядом, ей хорошо, она уже испытывает к Умею некоторые интимные желания, улыбается призывно, а он пальцем тычет на алкоголь — пей, дорогая, пей, дерзкая — и бесценный топаз «Копакабана» перекочует к тебе… Она просится танцевать, он ей великодушно позволяет, и она неуклюже оголяет свой целлюлит на стриптизерском пилоне, вызывая у бандита рвотный рефлекс… Потом еще два-три шота сильного алкоголя превращали психику жертвы в упоенность одним моментом, так кролик смотрит на удава, а Умея — в очень жестокого убийцу. Он не дожидался пока она выпьет из рюмки с ядом. Идея была в другом, совсем лишенная изящества. Умей отправлял «Копакабану» обратно в мешочек и подходил к жертве сзади…
Он избивал ее бархатным мешком с топазом внутри словно биллиардным шаром, рычал и ревел зверем, проламывая кости черепа. От ударов летели в разные стороны мозги, крошились зубы. Ее мозг уже не воспринимал будущую смерть, она выла по-собачьи, блевала кровью. Ему надоедало, и он отправлял ее в вечный сон ударом топаза в висок…
Надо отдать должное Умею: весь окровавленный, в белом фраке с пятнами крови и мозгового вещества на ткани, тяжело дышащий, как после сражения с монголами, он падал в кресло и допивал оставшиеся Б-52 — разумеется, оставляя на подносе лишь одну рюмку: с лютиком. Ему везло как никому, так как он оставался живым, а аттракцион не менял. Этакая киргизская рулетка.
Что связывало Протасова с Умеем — никто не скажет. Даже они сами. Когда Протасов исчез из аула, Умею было лет всего ничего. Может, четырнадцать-пятнадцать. Пацанские разборки, хулиганка, тырили все, что плохо лежало… Уже позже, в области, его взяли на разбое с особо тяжкими, и отправился Умей в мордовскую колонию на восемь лет… Сидел непокорным, от звонка до звонка, но больше не попадался — стал умным, осторожным и хитрым, как снежный барс.
Развился как криминальный авторитет в области быстро, к двадцати пяти подмял под себя разрозненные банды из татов, казахов и китайцев. Коррумпировал местные власти и присел на госзаказы. Тащил газовую трубу, сам же ее и производил, а вот до самого газа дотянуться не мог. Оказались люди поумнее и опытнее, что его самолюбие отвергало, призывая пробиваться на первое место.
Они встретились в шашлычной за городом. Место было убогое, устроено для дальнобойщиков, и Умей от соседства с водилами и дизельной вони радости не испытывал.
Протасов пришел не один, привел с собой подростка.
— А этот зачем? — недовольным голосом спросил Умей, перекатывая между пальцами нефритовые четки и хлопая маленькими глазками. — У нас все по вокзалу ровно… — резюмировал Умей. — Или…
— Ровно, — подтвердил Протасов.
— Чего хочешь?
— Дело тут такое странное. Ты на пацана не гляди и не бойся. Он слегка убогий и почти не говорит.
— Ха-ха-ха! — театрально заржал Умей. — Да, парень ты смелый!
Протасов кивнул и тоже хохотнул:
— Мальчишка этот — из твоего родного аула!
— Э-э-э, земляк, однако…
— Хочет он там пасеку медовую восстановить…
— Где я — а где пасека? — удивился авторитет.
— Родной аул! — настаивал Протасов.
— Ты меня, Олежа, на сентимент не разводи! — ответил Умей и позвал хозяина кафе. Подбежал маленький согбенный таджик и как нашкодивший пес застыл в поклоне. — Знаешь меня? — Таджик в ответ пропищал что-то нечленораздельное. — Так вот, мальчишку накорми! И не кошатиной, а сейчас тебе мой охранник мясо принесет из машины, овощи хорошие… Мальчик родом из моего аула! Родственник.
— Понял, понял! — кланялся хозяин. — Все в лучшем виде сделаем…
— На хер мне пасека? — поинтересовался Умей. — Я поклялся туда не возвращаться! Проклятое место. Тем более место твоего имени.