— Так значит, тебе в чешуе жарить?
— Это польски хумор? — Фельдман снял бейсболку и вытер со лба пот.
— Да, — признался Янек. — Шучу.
Абрам нежился под струями горячего душа как можно дольше, затем вытерся насухо, сбрил бороду — и пейсы в придачу, очистив тело от старой оболочки, в которую впиталась вся нечистота мира. Абрам смотрел на свое обновленное лицо в зеркало — и видел перед собой обыкновенного человека с грустными глазами.
Он вышел из комнаты и поднялся на второй этаж, где увидел Янека — в тщательно выглаженных брюках, в арабских тапках с загнутыми вверх мысами, в белой рубашке, застегнутой лишь на одну пуговицу. Фельдман услышал, как Каминский разговаривал по телефону со своим антверпенским партнером по торговле пушниной — и вдруг сердце Абрама затрепыхалось, пытаясь вылететь наружу, а мозг словно окатили жидким азотом. Внезапно он осознал, что видит наяву свой сон: самый красивый дом в стиле модерн, прислуга. Сон, где вкусно пахло, и в этом сне он был хозяином дома и заправлял большими делами… Только теперь по телефону с Антверпеном разговаривает не он, а Янек…
Абрам подошел к Каминскому, приятно удивив его своим чистым, без бороды и пейсов, лицом. Янек похлопал друга детства по плечу и спине, поинтересовался, мягкий ли халат, и предложил спуститься в столовую, где уже было накрыто.
Все было скромно. Салат из китайской капусты и кабанья печень, исходя жаром, дымилась на тарелке, сочась кровью, а перед Фельдманом на фамильном блюде возлежал огромный жареный карп с открытым ртом, будто сказать что хотел. Самым диковинным блюдом был белый хлеб, тонко нарезанный и уложенный в плетеную золотую корзиночку.
Слава Всевышнему, подумал Абрам, что карп не в сметане, а то остался бы я голодным: не люблю. Он вожделенно смотрел на хлеб. И на миску с красными, лопающимися от спелости помидорами.
— Ешь хлеб, — усмехнулся Янек.
— Не кошерный!
— Курва!
— Я помидор съем с карпом…
— Делай как знаешь!
— У тебя есть водитель? — спросил гость.
— Есть, — кивнул Янек, отрезая от края печени кусок. — А что?
— Его Диня зовут?
— Откуда ты знаешь? — удивился хозяин.
— Во сне приснилось…
— Так ты не просто еврей, — засмеялся Янек, утирая с губ каплю печеночного сока белоснежной салфеткой с монограммой. — Ты еврей-экстрасенс!..
Нос Янека постепенно принимал прежние формы, перелома не оказалось, а лед снял отечность.
— Правда, приснилось. Еще я во сне был хозяином твоего дома и звонил в Нью-Йорк своему партнеру Бене Шпаку… У тебя есть такой партнер в Нью-Йорке?
— Есть, — удивленно подтвердил Янек. — Правда, он сейчас на какой-то восьмитысячник ползет. В гору. Альпинист. — А ты… Ах да, ты экстрасенс… А можешь цифры на рулетке угадывать?
— Нет.
— Не врешь?
— Я не умею завязывать галстук.
— Сегодня кэжуал. Надень джинсы, кеды, белую рубашку и кожаный пиджак. В гардеробе. И слава богу, что не умеешь цифры угадывать! А то разорил бы мой клуб!
— Кипу не сниму.
— Не снимай на здоровье! Там много евреев будет, и вообще гостей с разных концов света. Мы, поляки, религиозно терпимый народ.
На роскошном электрическом «Майбахе» они подъехали к клубу. Место было видно издалека, так как в небо взлетали лучи мощных прожекторов, которые то расходились, то скрещивались будто ловили вражеский самолет. Было много охраны. Здоровенные черные парни, еще недавно игравшие в NFL, теперь стояли грозными изваяниями в лопающихся от массивных мышц костюмах. Лакеи в бордовых ливреях и белоснежных перчатках открывали дверцы роскошных автомобилей, встречая гостей. Черные футболисты сверяли прибывших со списком и маркировали запястья штампом со специальными чернилами, светящимися в определенном инфракрасном режиме.
Фельдман посмотрел на неоновую вывеску и прочитал название клуба: «Composition C-4».
— Симпатичное название, — почти прокричал Абрам, повысив голос из-за гремящей, бьющей по ушам музыки.
— Знаешь, что означает?
Увидев хозяина, негры взяли Янека и его гостя в кольцо и провели сквозь толпу внутрь клуба.
— Знаю, — ответил Фельдман. — С-4, взрывчатка.
— Классное название! — прокричал Каминский.
— Что?
— Я придумал. Классное!..
Их провели сквозь танцующих, отодвинули жонглеров факелами, девушек, уже изрядно накачавшихся шампанским и коктейлями и задирающих топики, демонстрируя груди: от совсем маленьких с пирсингом на сосках — до доек немыслимых величин, с цветными тату, на грани похабности изображающими все, что связано с сексом.
Их завели за специальную дверь, охраняемую уже белыми ребятами со спрятанными под пиджаками стволами. На их макушки были приколоты кипы, а черные глаза угрожающе блестели.
— Твои!
Абрам крикнул «Шалом», но двери за ними уже захлопнулись, и наступила полная тишина.
— Ребята — бывшие моссадовцы, — пояснил Янек. — Когда-то мне их сосватал мой тель-авивский партнер.
Фельдман не переставал удивляться разным промыслам жизни, но к тому, что они случаются, давно привык, а потому его лицо оставалось бесстрастным:
— А поляки не тянут?
— Серьезная охрана — только из других стран.
— Почему?