Суть концепции отчуждения, впервые разработанной Гегелем, состоит в том, что мир (природа, вещи, другие люди и сам человек) превращаются в чуждый человеку мир. Человек не ощущает себя субъектом собственных действий, человеком мыслящим, любящим, он ощущает себя только в произведенных им вещах в качестве объекта внешних проявлений собственных сил. Он находится в контакте с самим собой, только подчиняясь им самим созданным продуктам.Проблема отчуждения является моральной и психологической. Согласно Марксу, отчуждение разлагает и извращает все человеческие ценности. Вводя экономическую деятельность и присущие ей атрибуты - “прибыль, работу, бережливость, умеренность” в ранг высших жизненных цінностей, человек лишается возможности развивать подлинно моральные ценности человечества, “богатство такими вещами, как чистая совесть, добродетель и т.д.; но как я могу быть добродетельным, если я вообще не существую? Как я могу иметь чистую совесть, если я ничего не знаю?”. В состоянии отчуждения каждая сфера жизни, экономическая и моральная, не связаны друг с другом. Человек, подвластный отчужденным потребностям,- это “существо и духовно и физически обесчеловеченное... человек-товар”. Этот человек- товар знает лиш один способ отнести себя к внешнему миру: иметь и потреблять, использовать его, и чем больше он отчужден, тем в большей степени чувство обладания и использования составляет его отношение к миру. “Везде, где к конкретному человеку относятся как к чему-то безличному, возникает элемент насилия...По этой причине человек, единственный интерес которого составляют деньги, даже не понимает, что его можно упрекнуть за жестокость. Он видит лишь логическую сущность и последовательность своего поведения и не признает за собой какого-либо злого умысла... Бессмысленный характер, который деньги навязывают нашим личным отношениям, создает особые двусмысленность и жестокость, которые пропитывают всю социальную степень целиком... Таков случай индивида, который должен стирать под маской строгости стирание всего того, что ему свойственно с тем, чтобы создать дистанцию по отношению к самому себе, будучи захваченным этой странной игрой, которая превращает его в предмет обмена... Деньги разрушают фундамент отношений человека к человеку», - замечает Серж Московичи.
Когда человек человеку зверь, то не остаётся иного, как любить вещи. Религия денег наделяет людей свойствами вещей. Помощь превращается в кредит под процент. Человек становится товаром, покупаемой вещью, в том числе в кредит. Вот текущие средние розничные цены в США на человеческие органы. Лёгкое – 116 400 долларов, почка – 91 400 долларов, сердце – 57 000 долларов, костный мозг – 23 000 долларов за грамм, ДНК – 1.3 миллиона долларов за грамм... Апофеозом становление человека-товара стала специальность суррогатной матери.
«Для того чтобы капитализм мог развиться, нужно было сначала переломить все кости в теле естественному, инстинктивному человеку, нужно было сначала поставить специфически рационально устроенный душевный механизм на место первоначальной, природной жизни) нужно было сначала как бы вывернуть всякую жизненную оценку и осознание жизни. Homo capita-listicus вот то искусственное и искусное создание, которое в конце концов произошло от этого выворота». (Вернер Зомбарт. «Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь» М.: Айрис-Пресс,2004.-618 с.).
Рассуждая о рабстве и свободе человека, философ Николай Бердяев глубоко заметил: «В царстве денег, совершенно не реальном, а в бумажном царстве цифр, бухгалтерских книг, банков, неизвестно уже, кто собственник и чего собственник. Человек все более переходит из реального царства в царство фиктивное. Ужас царства денег двойной: власть денег не только обида бедному и неимущему, но и погружение человеческого существования в фикции, в призрачность. Царство буржуа кончается победой фикции над реальностью...».
Ссудный процент формирует новый тип рантье, теоретического человека, аморально дисконтирующего окружающее пространство и время.
В 1966 г. в статье «Филогенетическая культура и ритуализация» К. Лоренц писал: «Молодой либерал, достаточно поднаторевший в научно-критическом мышлении, обычно не имеет никаких представлений об органических законах обыденной жизни, выработанных в ходе естественного развития. Он даже не подозревает о том, к каким разрушительны последствиям может привести произвольная модификация норм, даже если она затрагивает кажущуюся второстепенной деталь... Он выносит безапелляционный приговор традиционным нормам социального поведения как пережиткам – нормам, как действительно устаревшим, так и жизненно необходимым. Покуда возникшие филогенетические нормы социального поведения заложены в нашем наследственном аппарате и существуют во благо или во зло, подавление традиции может привести к тому, что все культурные нормы социального поведения могут угаснуть, как пламя свечи.»
