Маленький Маркес впервые взглянул на Ленио. Он был очень удивлен. Он попытался улыбнуться, хотя был опечален. Ленио больше не колебался, он взял его за руку, нагнулся и обнял мальчика. Маркес принялся отбиваться, желая высвободиться, гордость его взбунтовалась. Но с тех пор, как он поступил в коллеж, все были с ним настолько суровы и даже жестоки, что подобное проявление нежности — к тому же, от старшего, — сокрушило упорство и неистовую покорность страданию. Он поддался, уткнулся головой в грудь новому другу и из-за всех своих бед расплакался.
Обнявшись, они поднимались в толпе воспитанников. Ленио пытался найти подходящие слова, но ничего не приходило на ум. Им овладело торжественное ликование. Он наслаждался спокойствием и безупречностью, с которой играл роль утешителя. Он спрашивал себя, что случится, если он сейчас, прижимая ребенка к сердцу, вдруг расхохочется. Вероятно, это и значит «ловко скрыв свой грех, глядеть с невинностью бестрепетной на всех[15]». Да, хорошо сыграно. Слова бы все только испортили. Он чувствовал себя выше всего вокруг и пренебрежительно думал об отчаянии, которое еще недавно пытался утишить. Он мечтал: «Если бы нас сейчас видела его сестра…» Он представлял себе, какая она худенькая.
Возле дверей дортуара пятого класса Ленио вновь обнял Маркеса, пожал его маленькую пылающую руку и прошептал: «До завтра, Пакито!» Никто их не видел.
У него была привычка каждый вечер перед сном вспоминать сказанное и сделанное прошедшим днем, оценивая собственные слова и поступки. Он хладнокровно их разбирал, не ища оправданий. И что же, сегодня вечером он заметил, что на самом деле поводов для радости не так много. Его участие в творившейся в классе неразберихе не было чем-то геройским. Во всем чувствовалось притворство, хотя он и не мог сказать, в чем именно оно проявлялось. Несомненно, что Итурриа с их точными представлениями о чести ученика действовали бы иначе. Одним словом, он подверг товарищей опасности серьезного наказания, действуя лишь в собственных интересах, чтобы заслуженную им плохую отметку не засчитали. К счастью, все закончилось хорошо. Но он, конечно же, продемонстрировал старшему надзирателю гнусные черты своего характера. Краткая речь старшего надзирателя при ближайшем рассмотрении была более проницательной, нежели казалось вначале. Разумеется, старший надзиратель сразу заметил низменную заносчивость, скрывавшуюся в сердце «примерного воспитанника». «Черт возьми! Теперь он все обо мне знает!»
Но почему Жоанни должен был так переживать, не заслужил ли он презрение этого человека, если это презрение никак не скажется на школьных успехах? Он лишь жалел, что не довел все до того градуса, когда лицемерие уже незаметно. Он чувствовал, что если бы ему нужно было совершить подлость, дабы сохранить права на первое место, он бы пошел на это без сожалений. Огорченный, что характер у него отнюдь не прямолинейный, он бросился в другую крайность и не без удовольствия представил себя злодеем из мелодрамы.
Однако образ Фермины Маркес изменил ход рассуждений о собственной добросовестности. Воспоминание о Фермините — самое прекрасное из всех, которые только могут существовать. И еще это желание оказаться ею любимым. Дабы привнести поэзию во всякое бытие, достаточно лишь на нее смотреть, а лучше быть с ней знакомым, узнать Ферминиту поближе. Пакетботы бороздят Атлантический океан. Чуть позже, когда я стану мужчиной, мы поплывем в Южную Америку. Мы увидим женщин, что обращали взоры на Фермину Маркес. Говорят, жительницы Лимы — самые ласковые на свете; а еще есть знаменитые песни Аргентинской Республики, — например, Vidalita, — в которых повествуется о безнадежной любви!.. В эти минуты, когда Жоанни хладнокровно обдумывает путь к победе, довольно лишь мысли, что вы существуете, дорогая Фермина, дабы утешить всех мальчиков, уснувших с бедою в сердце, потому что впервые в жизни их наказали или потому что старший товарищ их истязает… А еще достоверно, что все слова аргентинских романсов и хабанер написаны исключительно ради вас.
На следующий день, когда на первой же перемене к нему подошел маленький Маркес, Ленио испытал то, что может испытать юноша, когда ребенок, с которым он дружит, любит его всем сердцем. Однако он играл роль и решил особо не умиляться. В этой связи он влепил несколько затрещин, и обидчики Маркеса отстали. Спустя две недели после событий, описанных выше, матушка Долорэ доверяла ему и испытывала такие нежные чувства, которые только могла позволить себе по отношению к иностранцу; он стал единственным спутником семейства во время прогулок в парке Сент-Огюстен; и почти сразу же — наперсником Фермины Маркес.
Вскоре матушка Долорэ уже оставляла молодых людей наедине; они ее утомляли. Она медленно прогуливалась с Пилар и племянником, курила и почти все время молчала. Фермине и Жоанни она сказала:
— Вы ведь общаетесь по-французски? Нужно, чтобы lа chica[16] научилась без ошибок говорить по-французски!