Жоанни Ленио был относительно себя прозорлив; он же сказал, что не сразу все понимает, ум у него медлительный. Поэтому, когда на следующий день после возвращения он повстречал в проходе Сантоса и тот сказал ему: «Малыш Ленио, вы мешаете нам обоим», — он не сообразил. Ему надо было увидеть.
И он увидел.
— La chica будет через минуту, — сказала матушка Долорэ, встретив Жоанни. Тот спокойно ответил:
— Да. Она в грабовой аллее со старшим Итурриа.
— Ах, в самом деле? — безразлично сказала матушка Долорэ.
Пилар метнула на него сосредоточенный взгляд, в котором мерцал черный огонь. Маленькая девочка обо всем знала? Может, она его пожалела. Этого еще недоставало!
— Когда вернется, передайте, что я жду ее на террасе.
И он стал подниматься. Через несколько минут Фермина Маркес была подле него. Он с ней не поздоровался. Вместо этого театральным жестом указал на Париж, иначе говоря, на сероватую дымку, что виднелась на горизонте.
— Благодаря мне подобным данный город достоин именоваться Городом Света. Вы это осознаете?
Она ничего не ответила.
— Вы это осознаете?
Поняв, что она решила молчать, он повернулся к ней и открыл высочайшую истину:
— Я гениален.
Она ничего не сказала. Она ожидала иной сцены. Она даже почувствовала облегчение, понимая, что события принимают такой оборот. А он — он глядел на нее хладнокровно, как никогда прежде. Он даже мог без всяких восторгов смотреть ей в глаза. Ему казалось, он наделен такой красотой, рядом с которой красота девушки попросту исчезала.
— Когда я говорил, что тружусь, потому что хочу нравиться вам или еще какой-нибудь женщине, это была неправда. Я солгал! Я работаю для себя. У меня такие амбиции, что удовлетворить их может лишь уверенность в вечной славе. Правда, меня удивляет, как вы раньше не поняли, что общаетесь с гением.
Он ухмыльнулся, затем продолжил уже спокойнее:
— Тут, действительно, легко обмануться. Особенно в моем случае, поскольку я наделен одной только гениальностью и лишен всего остального, всего наносного, как говорится; лишен всякого блеска, не умею построить беседы, не умею вращаться в обществе, в конце концов, я лишен рассудка! Да, я один на один с ношей гениальности, сравнимой с огромной горой — горой обрывистой, черной и слишком суровой на вид, чтобы вы, мадемуазель, могли на нее глядеть. О, дослушайте, я не скажу ничего, что могло бы вас ранить. Давайте присядем.
Он взял ее за руку и повлек к скамейке. Она поддалась, даже не думая уходить. Она знала, что он только что видел ее в грабовой аллее наедине с Сантосом. Меж тем ему казалось, речь давно не об этом, а о вещах гораздо более важных, которые она не вполне понимала. Он говорил:
— Нет такой женщины, которая могла бы наполнить любовью все мое сердце. Чего я в самом деле хочу, так это славы. Славы истинной, о которой не просят. Я вижу вокруг себя воспитанников, которым недостаточно быть аккуратными и выполнять задания без ошибок; они стремятся укрепить занятые позиции, прибегая к различным мелким уловкам: они стараются быть полезными надзирателям, всегда смеются, когда преподаватели на уроках пытаются пошутить. Я не могу так: лицо у меня слишком строгое, и душа такая же. Я работаю, не кичась рвением, но если б вы знали, как отчаянно я стараюсь! Я принимаю похвалы с деланым безразличием. Словом, мне нравится, что я неприятен преподавателям и, несмотря на это, они вынуждены ставить мне самые высокие отметки.