Он настойчиво испросил встречи с месье старшим надзирателем. С завтрашнего дня надо заняться живописью, не дожидаясь отцовского разрешения, в котором он заранее был уверен и о котором спросит сегодня же в вечернем письме. Секретарь попросил подождать в прихожей. Он сел напротив зеркала. В самом коллеже никаких зеркал не было, и ваш облик со временем становился для вас непривычным, вы лучше знали лица товарищей, нежели свое собственное. У некоторых нарциссов были карманные зеркальца, которыми они пользовались тайком с величайшей предосторожностью. Но Жоанни к их числу не принадлежал; он смотрел на собственное отражение, как смотрят на знакомого человека, изучая его черты при очередной встрече. Глядясь в зеркало, человек пытается, насколько это возможно, изменить выражение глаз. Жоанни с удивлением и болью смотрел, как в его чертах со всей ясностью проглядывают привычные настроения. Взгляд был пристальный, на лбу виднелась складка — от нее стоит избавиться. Да, это и есть «суровое лицо». Карие глаза, матовый оттенок кожи, а главное — почти неподвижные мышцы; рот, не умеющий улыбаться; лицо жесткое, резкое, хотя прорисовано очень тонко, облик почти классический, римский.
Электрический звонок призвал секретаря в кабинет старшего надзирателя. Секретарь вернулся и возгласил: «Воспитанник Ленио!»
Воспитанник Ленио поприветствовал месье старшего надзирателя. Он объяснил свое желание заняться акварелью, через несколько минут все было улажено. Потом он сказал, что теперь будет занят на переменах живописью и не сможет сопровождать «семейство Маркес» на променадах в парке. «Вероятно, было бы уместно назначить на мое место другого ученика», — добавил он несколько иронично, но старший надзиратель этого не заметил.
— В самом деле… Но кого?
— Уверен, они охотно примут Итурриа.
— Хорошо. Передайте месье Итурриа-старшему, что я желаю с ним переговорить, пусть зайдет… А! Месье Ленио, — добавил старший надзиратель, когда Жоанни уже направлялся к двери, — могу сразу же объявить: преподавательский комитет выбрал вашу кандидатуру, дабы обратиться с латинской речью к Его Высокопреосвященству. Недели через две Его Высокопреосвященство почтит нас визитом, будьте готовы. Примите мои искренние поздравления, уверен, вы поддержите в данных обстоятельствах репутацию коллежа и вашу собственную. Более вас не задерживаю.
Все были уже на занятиях. Подойдя к классу философов, Ленио толкнул дверь. Он передал смотрителю распоряжение старшего надзирателя, дабы Сантос Итурриа явился в его кабинет. «Теперь он сообразит, что это я поспособствовал их свиданиям», — мелькнуло в голове у Жоанни. Он не испытывал ревности.
Он даже радовался. Заняв место в классе, он спокойно обдумал причины подобного воодушевления. Прежде всего — великая весть, только что объявленная старшим надзирателем: его выбрали для обращения с латинской речью к Архиепископу. Это была честь, о которой он не мог и помыслить.
«Когда остальные узнают!.. Когда узнают родители!..»
Но было и нечто другое, что радовало еще сильнее — речь, с которой он обратился к Фермине Маркес. Он придумал ее на скорую руку, как придумывал на ходу во время перемен во дворе свои лучшие сочинения по французскому: он вынашивал их «в голове» несколько дней, что-то дорабатывая, улучшая, тут вымарывая наречие, там меняя порядок слов во всем предложении. И за час до сдачи работы писал текст сразу набело без единой помарки. Именно поэтому он мог прочитать от начала и до конца, не колеблясь, всю речь о разрыве. Вышло прекрасно: теперь он не был смешон, это ясно.
Он едва сожалел, что подбирал слова не стесняясь: «торговцы, финансисты, люди весьма заурядные», — а отец ее был банкиром! Да нет, это вовсе не вздор. Все время, пока он говорил, Жоанни чувствовал, тайная сила в глубинах сознания толкает сказать именно это, и смысла здесь больше, нежели он полагал в самом начале. Короче говоря, он снова солгал. О своей гениальности, например. Он впервые размышлял о существовании какого-то гения. Читая «Жизнь Франклина», он вовсе не думал, что сам гениален. Когда в классе зачитывали чужую работу, он удивлялся множеству проницательных мыслей, искусных приемов, о которых и не предполагал. Сколько раз он утверждался в истинности чувств, выраженных в стихах: «Пред гением ее сникает гений мой[31]».