Мы стали привычными провожатыми девушки. Нас было человек десять. Тех, кто считался приближенным, мог с нею играть и вести беседы. Мы составляли нечто вроде возлюбленной свиты, были ее кавалерами. Кавалерами Фермины Маркес восхищались все остальные воспитанники и даже молодые смотрители. После прекрасных прогулок по парку от нас уже не пахло табаком, который мы когда-то курили украдкой, отныне от нас веяло духами юных американок. То был аромат резеды или герани? Аромат, который не опишешь словами, аромат, навевавший мысли о голубых и сиреневых платьях, о платьях белых и розовых, о широких соломенных шляпах; и о завитках, о волнах черных волос, о черных глазах — настолько больших, что в них отражалось все небо.
Пилар казалась ребенком; пальцы ее всегда были в чернилах, а локти — постоянно в ссадинах; порой она рассеянно махала руками, как делают девочки, когда им одиннадцать или тринадцать. Фермина была уже взрослой девушкой. Именно поэтому в ее облике было для нас столько волнующего. Настоящая девушка! При виде ее хотелось хлопать в ладоши; хотелось водить вокруг нее хороводы. Чем же она так отличалась от молодой женщины? Вот я смотрю на женщину, на молодую мать, окруженную чадами; и она на меня смотрит, она меня узнает: вот я ее обнимаю и держу, пока она не подарит мне поцелуй. Она смотрит на меня и все понимает: перед ней мужчина, похожий на отца ее малышей. А для девушки я — незнакомец, неизведанная страна, тайна. Бедное незнакомое существо, неуклюжее и при виде ее запинающееся; жалкая тайна, которая, заслышав ее смех, тонет в смущении.
И все же, мы немного знаем друг друга: когда выпадает случай и я остаюсь наедине с собой, я открываю в себе чувства и чаяния женщины; и я не сомневаюсь, что создания противоположного пола, умеющие вглядываться в себя, замечают, помимо щедрого женского сердца, ясный и проницательный ум мужчины.
Впрочем, если мы никогда не сможем разобраться в себе до конца, узнаем ли мы в себе когда-либо эту составляющую противоположного пола, которая есть абсолютно у всех? В двадцать лет мы ошибочно думали, что уже знаем и женщин, и саму жизнь. Мы никогда не узнаем ни женщин, ни жизни, мы всего-навсего наблюдаем за тем, что нас изумляет, и следуем за прерывающейся вереницей чудес. Сантос полагал, что узнал женщин в кафе Монмартра; да и мы, ходившие порой — надо сказать, не так часто, — сыграть партию или выпить чаю у парижских попечителей[5], — тоже думали: «Так вот, каковы женщины!»
Из-за того, что мы постоянно отсутствовали на переменах, случился скандал. Прогулки без дозволения и теннисные партии в парке в конце концов растревожили начальство коллежа. В один прекрасный день всем шевалье Фермины Маркес запретили посещать парк под угрозой серьезного дисциплинарного наказания. Один только Ленио, ученик средних классов, получил специальное разрешение сопровождать дам во время визитов. Матушка Долорэ испросила о таком одолжении, потому что Ленио защищал маленького Маркеса и помогал ему свыкнуться с трудностями жизни в коллеже.
Жоанни Ленио, которому через полгода должно было исполниться шестнадцать, был в коллеже лучшим учеником. Лицо его особых симпатий не вызывало; он казался молчаливым и никогда не смотрел прямо на собеседника. Впрочем, он особо ни с кем не общался. Некоторые даже подозревали, он использует перемены, чтобы в уме повторять уроки, делая вид, будто спит, вытянувшись на скамейке. Человек достаточно блеклый, о котором никто не мог ничего сказать в точности. Он просто был — сидел за партой или стоял в ряду на обычном месте — вот, собственно, и все. Однако в день, когда вручали награды и дошла очередь до его класса, имя Ленио повторялось без устали, все видели на сцене только его. И, поскольку он все же делал особую честь коллежу, воспитанники аплодировали до боли в руках. Но никто его не любил.
Он поступил в Сент-Огюстен, когда ему было девять, и едва мог читать. Поначалу он чувствовал себя таким одиноким среди говоривших на незнакомом языке одноклассников, таким брошенным и позабытым, словно оказался один в заключении, тогда, дабы не чувствовать бедственного положения, он принялся исступленно трудиться. Он принялся за учебу так, как некоторые за питье: он хотел забыться. Он был из тех, кому пребывание в пансионе наносит непоправимый урон; чувствуя это, он изо всех сил старался бороться с подобным воздействием.