Оставшиеся в Лионе родители, дабы его поддержать, писали ему хвалебные письма. Отец Ленио говорил себе, что сын понимает, на какие жертвы они пошли, и что умный мальчик успешно овладевает знаниями, о которых они так пеклись. Мать грезила: «Он столько трудится, чтобы мне сделать приятно!» Подобные мысли Жоанни угадывал за их поздравлениями. Нет, они никогда не смогли бы понять… И он с жалостливой улыбкой рвал эти письма. Никто никогда не смог бы понять, что хотел он лишь одного, лишь ради этого он столько работал, — ради телесного потрясения, спазма, возникающего в ответ на зов славы: «Лучшая работа — Ленио Жоанни!» Маленькие, несчастные успехи воспитанника на хорошем счету в юношеском воображении уподоблялись триумфу римского императора.
Взрослые о том не догадывались, — настолько жизнь притупила и ослабила все их чувства, — так что лавры на челе одного из лучших воспитанников не увядали. В Сент-Огюстене на вручении наград венков не дарили, но на обложках книг стояла золотая эмблема с начальными буквами названия заведения — «C.-О.», — означавшими также, если вспомнить о старой шутке, передававшейся из поколения в поколение со времен основания коллежа, «Скверный отель». Эмблема была довольно большой, с монету в сто франков. Долгое время Жоанни смотрел на золотой круг с настоящим благоговением. Это был словно вечный отсвет «первых лучей славы», о которых повествуют немногие достойные авторы. Хотя подобный трепет был лишь детским воспоминанием, детство в нем пробуждалось и вновь ощущались его печаль, горечь и тяжесть, стоило взглянуть на книжные призы прошлых лет. Да, всю жизнь он будет получать такие награды; всю жизнь будет чувствовать жар золотого круга, которым отмечен и сам. Все дни будет прилежен, усидчив, серьезен, будет беспрестанно стараться в молчаливом уединении, дабы в совершенстве овладевать чем угодно и оставаться в первом ряду. Все дни будут полниться бесценной горечью и пряным вкусом лавровых ветвей! И где-то там, вдали от учебных классов и сумеречных коридоров, он сможет дышать полной грудью все лето, чувствуя приятный ветерок, доносящий ароматы, от которых голова идет кругом; или это будет осень с ее первыми теплыми туманами, которые будто проникают в самое сердце; возможно, это будет в Париже, все ночи подряд, они будут полны грехов — грехов столь манящих и ужасающих, что невозможно представить; у него будут все женщины мира, до того прекрасные, что придется придумывать им новые имена, дабы выразить всю их прелесть; и на него будет смотреть и Фермина Маркес, от глаз которой исходят лучи тропического светила. Жоанни Ленио поворачивался лицом к стене, он думал о задании, которое надо сделать, и чувствовал радость неимоверно большую, чем все это.
Нет, ничто в мире не сможет его смутить. Он собирался с мыслями, запрещая себе отвлекаться, пусть даже на миг, одарив нежностью кого бы то ни было. Он ясно видел пределы собственных способностей. Он прочитал и перечитал короткое изложение «Жизни Бенджамина Франклина», оканчивавшееся такими словами: «Он использовал все свои силы». Ленио думал: «Должно быть, Франклин себя презирал так же, как я; однако он нашел средство, дабы стать великим в глазах людей… Этой дорогой и надо следовать, ни в коем случае не останавливаясь». Он берег силы. Когда в коллеже появилась Фермина Маркес, принесшая новые веяния, он поставил себе в вину, что на краткий миг отвлекся от беспрестанных занятий. Самое прекрасное лицо мира не должно было помешать на пути к вожделенной цели. Цезарь хоть раз глянул с нежностью на дев или жен галльских начальников? Когда они с высоких холмов молили его, разрывая одежды, или когда вечером после сражений их вели толпами в лагерь проконсула, шевельнулась в нем жалость, воспылал он хотя бы на миг желанием к самой хорошенькой или самой несчастной? Тем не менее, все они принадлежали ему, чувствуя, что чисто выбритый лысый низенький человек — их повелитель! Сколько раз Жоанни представлял себе сцены подобного рода…
Ему, как и Цезарю, судьбой предназначено вызывать восхищение у мужчин и любовь у женщин. А ему самому не подобает ни любить, ни восхищаться. Быть может, он и полюбит; но полюбить он способен лишь пленницу, иначе говоря, женщину униженную и молящую, валяющуюся у ног и боязливо прикладывающуюся к руке. Но найдется ли такая где-то кроме романов, действие которых разыгрывается в колониях?