Его успехи всех поразили. Через год он был переведен из восьмого класса в шестой, где на первой же контрольной показал лучшие результаты. С той поры он вбил себе в голову, что всегда должен быть в первых рядах. Его освободили от участия в играх на воздухе; его неуклюжесть была гарантией проигрыша всей команды; об этом попросили сами капитаны команд. Он только обрадовался. Его ничего не интересовало, кроме как быть во всем первым, это превратилось в навязчивую идею. Усилия приходилось прилагать ежедневно, и даже самые простые задачи после их осмысления распределялись по степени важности. Сам предмет изучения его практически не интересовал, будь то естественные науки, литература, грамматика, география — они оказывались лишь поводом потворствовать желанию ученической славы. С тех пор, как эта страсть им овладела, его научили всему, чему только могли. Страсть его ослепляла; дошло до того, что он уже не чувствовал, как вокруг идет жизнь, не замечал ровного и обыденного однообразия вещей; не замечал надзирателей, зевающих над выпускными работами, ленивцев, делающих задание на скорую руку, тупиц, ловящих мух и печально глядящих в окно, где перламутровое небо окрашивалось тонами приближавшейся ночи. Его не трогала даже вечерняя тоска Сент-Огюстена, уныние, разливавшееся по пригороду, где до самого сна слышится, как вздыхают вдали поезда, на всех парах мчащиеся в Париж, словно в испуге… Все силы Жоанни Ленио были направлены на то, что он втайне от самого себя называл «успехом».
А происходило все так: воспитанники возвращались в класс; преподаватель сидел за кафедрой; перед ним лежала стопка проверенных работ. Стояла полная тишина, он молвил:
— Оценки в 18 баллов[6] удостаивается работа месье Ленио; в ней нет серьезных ошибок; сейчас я вам ее зачитаю.
Или же объявлялись результаты последнего сочинения. Это происходило во всех классах еженедельно, субботними вечерами, в присутствии классного наставника и старшего надзирателя. Все начиналось с классов риторики, философии… Четверть часа Жоанни Ленио, сидя за партой, прислушивался к тому, как идет церемония. Различались шаги, звучали голоса, проносился гул, когда воспитанники разом вставали, завидев начальство, — он все это слышал, беспокойство и неуверенность лишали его рассудка. Звуки становились все ближе. И вот эти месье оказывались в соседнем классе. Наконец доходила очередь и до класса Ленио. Появлялось начальство в рединготах, цилиндрах; преподаватель и воспитанники вставали.
— Садитесь, месье, — напустив торжественный вид, говорил старший надзиратель. И преподаватель объявлял оценки за итоговое сочинение. Какой это был миг!
— Лучшая работа — Ленио Жоанни.
Он вскакивал; месье старший надзиратель ему улыбался; он, покачнувшись, садился. Это было потрясением, в голове шумело, его бил озноб. Пока длилось занятие, внутри все дрожало, словно у него началась лихорадка. Когда все выходили, он слышал:
— У вас уже выставили оценки? Кто лучший?
— Опять Ленио, черт возьми!
Восторга он никак не показывал. Он прекрасно знал, что большинству учеников происходящее безразлично. А еще он хотел быть скромным. Но радость оказывалась столь велика, что впору было кричать, а он шел, ссутулившись, согнувшись от тяжести великой гордыни. Все было, как на картинках приключенческого романа, где морской разбойник несет на руках прекрасную белую пленницу, — ему казалось, именно так он и идет, — держа в руках свою славу, прижимая ее к самому сердцу. Только что одержана очередная победа: еще целую неделю он будет на самом почетном месте класса. Это походило на причастие — он чувствовал себя очищенным и уважал себя пуще прежнего.
Старший надзиратель и преподаватели его поздравляли — все возлагали на него большие надежды. Он был таким умным, хватал все налету. Таково было общее мнение. Ведь Жоанни Ленио из кокетства скрывал, каких усилий все это стоило. Когда во время занятий он давал себе полчаса передышки, он успевал продемонстрировать всем вокруг, какой он беспечный, раз двадцать вскакивая с места, дабы смотритель беспрестанно призывал его соблюдать порядок. Он притворялся, переписывая задания набело в самый последний момент. Случалось, он даже засыпал во время занятий. Это создавало видимость, и все восхищались быстротой его ума. На самом же деле, ощущения его были более живыми и ясными, нежели мысли; чувства туманили его разум, над которым преобладали, и в целом Ленио, славившийся одаренной головой, заслуживал внимания лишь как человек, наделенный амбициями, — они для его возраста были действительно непомерны.