Не имея сестер и редко общаясь с девушками, Ленио ощущал инстинктивный ужас перед очаровательными шутницами, подвергавшими жестокому испытанию вежливую и застенчивую юношескую гордыню. Мальчику, сравнивающему себя с такими людьми, как Франклин и Юлий Цезарь, тяжело выслушивать, как потешаются над его неловкостью, когда разливают чай, или смеются при виде нового, слишком яркого зеленого галстука. Озлобленный, он помнил все обстоятельства, при которых мог показаться нелепым, а великовозрастные простушки ехидничали — «дурехи, деревенские пигалицы». Но воспоминания о провинциальном акценте было недостаточно, чтобы поквитаться за многочисленные шпильки, ранившие его самолюбие. Вскоре ему должно было исполниться шестнадцать, и он все больше утверждался в мысли, что по-настоящему отомстит, отстоит себя в отношениях с женщинами, кого-нибудь обольстив. Он превратится из ребенка в мужчину и сможет не краснея приблизиться к ничего не ведающим «дурехам». Тогда же он испытает незнакомую доселе разновидность триумфа — узнает, что чувствует настоящий мужчина, когда девушка ради него жертвует сомнениями, целомудрием и долгими годами невинности. «Не предает ли вверяющаяся вам женщина все на свете?» Да, надо соблазнить одну. Сердце завоевателя, как сильно ты бьешься!
Так грезил Ленио в парке, покуривая сигарету после обеда. В этот самый момент на повороте аллеи появились матушка Долорэ и девушки из Колумбии. Ленио поспешил к ним присоединиться и, поздоровавшись, глянул Фермине в лицо столь сурово, словно перед ним стоял враг. Он подумал: «Не соблазнить ли тебя?!»
Безрассудная мысль его поразила; казалось, вся кровь хлынула к сердцу. Девушка была столь свежа и прекрасна, столь грациозна и полна внутреннего достоинства, что он ни за что на свете не согласился бы показать, в какое волнение она его повергала. Но, так же внезапно, воля одержала верх и кровь взыграла еще сильнее, он был весь наэлектризован. О, вот увидите, он еще как осмелится! Они пошли рядом. Он представлял дальнейшие действия. Прикинул, какое расстояние отделяет его от первого поцелуя. И снова чувствовал нерешительность. Впрочем, никто ведь не торопил. Однако он ощущал препятствие, которое был не в силах преодолеть из-за трепещущей, воспротивившейся природы. Он не боялся, что противником ему станет Сантос Итурриа. Напротив, даже если это закончится боем, в котором он — Ленио, — разумеется, будет повержен, он все равно сохранит достоинство, ибо в полном одиночестве выступит против героя всего коллежа… «ко всему прочему, из-за женщины».
И он вовсе не думал, что им могли пренебречь, посчитав за ребенка; Фермина Маркес казалась старше не больше, чем на год. Значит, препятствием была робость? Но мужества-то ему не занимать. Главное — начать; это легко; даже у классиков любовники признаются в пылких чувствах без всякого замешательства. И Сантос, и Ортега, и другие ученики старших классов частенько наведывались в бельевую целоваться с кастеляншами. Разумеется, они всего-навсего кастелянши. Но Пабло однажды утром похвалялся в столовой, что вручил записочки нескольким юным гостьям на прошлом празднике Карла Великого[7] — да, любовные записочки! — и это под носом у их родителей. Одна из них даже ответила — галантный кавалер не мог сказать большего.
Она ответила.
«Так чего мне стесняться?» — спрашивал себя Ленио.
Он ждал, когда закончатся вечерние занятия и рабочий день завершится, дабы собраться с мыслями и удостовериться в твердости намерений. Этим вечером надзирать за учениками впервые доверили молодому преподавателю. Месье Лебрэн поступил на службу в коллеж неделю назад. Трудно представить, с каким беспокойством, с какой тревогой он принялся выполнять обязанности; сложно вообразить, как все плыло перед глазами, стоило только подумать, что он в полном одиночестве стоит на возвышении за кафедрой, прислонившись к стене, напротив сорока мальчишек от пятнадцати до семнадцати лет. Месье Лебрэн был невероятно взволнован. В младших классах его кошмарным образом «освистали», так что он попросил направить его к воспитанникам постарше, как находившиеся теперь перед ним ученики средних классов и риторы. Ленио полагал, что новый надзиратель не посмеет его беспокоить, и бездельничал, облокотившись о парту и погрузившись в мысли, занимавшие его уже несколько часов.
Прежде всего следовало преодолеть робость. Но это была уже и не робость, а ужас. Ужас, который его ослеплял и мешал что-либо предпринимать или даже говорить, когда предоставлялся случай. Он жалел, что не влюблен в самом деле; быть может, победа далась бы ему с большей легкостью. Однако перед тяготами подобной затеи всякая симпатия, нежность развеивались, любая мысль о Фермине Маркес выводила его из себя, становясь невыносимой и оскорбительной. С таким же терпением, с каким лошадь подводят к пугающему предмету, он приучал волю к воображаемому портрету Фермины Маркес, казавшемуся уже попросту невыносимым.
— А вы что? Почему не работаете?
— Я, месье? — очнулся Ленио.