Небо вокруг почернело, опустилось к океану, придвинулось к каравеллам. Появилась надежда, что при дожде ветер стихнет. Грозовые облака затягивали север, набухали, приобретали зловещую тяжесть. Остовы кораблей стонали, доски угрожающе скрипели, вода через обшивку протекала в трюм корабля. Вахтенные на палубе привязывались к мачте и беспрестанно качали насосы, боязливо поглядывали на небо. А там сталкивались серо-синие тучи, серебряными сединами вспыхивали молнии. Пошли беспорядочные волны. Они толкали каравеллы в бока справа и слева, заливали корму, прокатывались через палубу, цеплялись за крепко принайтованные вещи. Вентиляционные люки плотно задраили, сняли последние кливера: все равно стало невозможно управлять судном. Рули расклинили, освободили, предоставили каравеллам вращаться по воле волн. Команды спустились в трюмы.
Люди жались друг к другу, напряженно прислушивались к грохоту волн, корабельным стонам, ждали, когда наверху забарабанят крупные капли. Гроза не начиналась, гнетущее ожидание пугало моряков. Под ударами волн корабль разворачивало в стороны, кренило так сильно, что матросы горохом скатывались на стены, разбивали в кровь головы. Люди цеплялись за переборки, расползались по трюму, искали безопасные места. Временами каравелла поднималась на дыбы, резко ныряла бушпритом в волны. Казалось, она не выровняется и вместе с экипажем пойдет ко дну. Все мгновенно смолкали, напряженно слушали, не наступила ли вокруг тишина. Но океан шумел, свистел ветер.
Медленно тянулись минуты, о сне забыли. То и дело кто-нибудь принимался читать молитву, к нему присоединялись соседи, всхлипывали, рыдали, давали обеты: исполнить паломничества, отслужить обедни, пожертвовать деньги, убить определенное число Христовых врагов, не выходить в море, если Всевышний позволит избежать неминуемой гибели.
Прошел час, второй. Наступила ночь. Темень сгустилась над братской могилой, редкие вспышки молний озаряли вздыбившиеся волны. Стало жутко. Низкое атмосферное давление вызывало ощущение страха. Скопившееся напряжение требовало выхода – начались истерики. Люди рвались наружу из темного гроба, тускло освещенного масляными лампами. Их хватали за руки, за ноги, валили на дно, били по лицу до тех пор, пока не затихали. Другие кусались, визжали, возбуждали товарищей.
Кто-то сказал, будто адмирала с нотариусом смыло за борт. Десятки людей бросились к лестнице. Альбо вцепился в поручни, задержал лавину. Его чуть не затоптали. Пунсороль визгливым голосом закричал, что видел Эсплету здесь. Забыв о Магеллане, принялись искать нотариуса. Он лежал на полу, бредил. Вид «утопленника» успокоил психоз, но ненадолго. В головах зашумело, в ушах нарастал низкий рычащий гул, тела болезненно ломило. Это был не рев океана и ветра, а предельно низкая бесконечная нота, вызывавшая панику даже у опытных моряков, а ведь половина команды – солдаты, канониры, мастеровые, слуги – впервые вышла в море. Гул нарастал, заставлял бежать. Альбо, Пунсороль с десятком старых моряков закрыли выход. На них рвали одежду, оттаскивали внутрь, но ветераны поднимались, защищали лестницу. Еще миг – и возникла бы поножовщина.
– Братья мои! – перекрывая вопли и ругательства, закричал Антоний в дерущуюся толпу— «Вы – соль земли! Если соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не пригодна, разве выбросить на попрание свиньям». – Маленький застенчивый человечек, боявшийся темноты и умиравший от страха в лесу, нашел в себе силы преодолеть стадное чувство паники. В нем проснулся истинный проповедник, зовущий людей за собой не в уютной церкви под звуки божественного органа, а в минуты опасности, когда паства настроена агрессивно, готова убить его. – «Вы – свет мира! – срывающимся от волнения голосом провозгласил отец Антоний. – Не укроется город, стоящий на вершине горы. И горящую свечу, не прячут под сосудом, но ставят на подсвечнике, и светит она всем в доме. Да сияет ваш свет перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела, прославляли Отца Небесного».
Священник поднял тоненькую руку со сложенными перстами. Люди упали на колени, закрестились, запричитали, заплакали. Антоний расправил плечи, заговорил о силе веры, способной творить чудеса, позволившей святому Петру ходить по водам Геннисаретского озера; о человеческом достоинстве – «да не уподобятся они свиньям!»; о промысле Божьем, повсюду спасающем христиан; о них самих, призванных свершить великое дело. Он вспомнил библейских пророков, римских полководцев, героев легенд, рыцарских сказаний. В иное время монах удивился бы светскости проповеди, но сейчас из груди лились искренние простые слова.
