Люди притихли, успокоились, было слышно, как по палубе забарабанил дождь. Прилетели издалека сначала глухие, затем резкие и громкие раскаты грома. Наверху все слилось в ровный мощный гул. Он не пугал, приносил облегчение, а капеллан, утешал, ободрял, рассказывал о том, как сорок дней и ночей шел проливной дождь; как поднявшаяся вода залила землю; как Ноев ковчег держался на поверхности. Люди поверили, будто Бог услышал молитвы, послал дождь успокоить бурю. Теперь с ними ничего не случится, ведь Ной плавал при такой погоде полтора месяца.
Изможденные матросы валились на пол, засыпали. Раскаты грома удалялись на юг, барабанный грохот перешел в ровный стук дождевых капель. Судно перестало болтаться, мерно покачивалось. На палубе послышались голоса Гомеса и Барбосы, звавших вахтенных крепить паруса, зажигать потухшие фонари.
Небо серело, разгоняло мрак, освещало черно-синие волны, широкими нестройными рядами спешащие за громом и ураганом. Мрачное, жуткое зрелище: изрезанное оврагами море, живые холмы с рушившимися в пенных брызгах вершинами, молнии пронизывают океан.
Антоний с Пигафеттой вылезли на палубу. Буря расшвыряла каравеллы. Адмирал приказал зажечь фонарь-маяк на корме, стрелять из пушки, сзывать капитанов к флагману.
Дождь затихал, но волны неистовствовали у бортов, перекатывались через палубу. В воздухе слышалось легкое потрескивание. Антоний поднял голову, заметил слабое голубоватое свечение ноков реев, верхушек мачт. Мокрым кулаком протер глаза, ожидая исчезновения непонятного явления, но мерцание продолжалось. Монах окликнул Пигафетту, показал пальцем на мачты. Итальянец только пожал плечами.
– Святое тело! – радостно воскликнул Дуарте. – Эльм явился в пламени! Мы спасены, это – хороший знак!
Свечение становилось ярче, будто верхушки мачт тлели на ветру, готовились вспыхнуть факелами. Вскоре возникло пламя: божественное, прозрачное, светло-голубое у основания и ярко-белое, с серебристым отливом, на вершине. Оно мерцало, вздрагивало, ползало по мачтам, колыхалось по законам атмосферного электричества. Огненные языки разрастались, затухали, вспыхивали, бегали друг за другом по реям, собирались в звездочки, вытягивались в кисти. Слышались слабое потрескивание, легкий свист.
– Святой Эльм! – восторженно повторил Антоний и счастливо заплакал после тяжелых ночных переживаний. Слезы застилали глаза. Огоньки весело вспыхивали в небе, как посланцы благой вести, знаки покровительства и заступничества. Он слышал, как рядом всхлипывал Пигафетта, как яростно творил молитву Дуарте, как Гомес послал матроса сообщить адмиралу о счастливом знамении.
На следующий день буря стихла. К вечеру на попутном ветре успели пройти на юг десять лиг. Неожиданно ветер ослабел, потом совсем пропал. Корабли вновь застряли посреди океана. Во время шторма на «Виктории» лопнули тросы, крепящие бушприт к носу судна; на «Сан-Антонио» открылась течь, чуть не испортившая провиант; на «Консепсьоне» смыло за борт плохо привязанный к палубе строительный лес.
С неприятным чувством принимал Магеллан вечерний рапорт капитанов, накричал на Кесаду, потерявшего доски. Сдерживая обиду, испанец сухо сказал: «То – следствие других ошибок!» Адмирал нахмурился, проглотил упрек, сделал вид, будто не понял, кого обвинял Кесада. Холодно, раздраженно приветствовали командующего Картахена с Мендосой. Их корабли чуть не отстали от флотилии, еле нагнали флагман.
Не успели закончить вечернюю службу, как задул встречный ветер, потащил эскадру назад к островам Зеленого Мыса. Спешно свернули паруса, легли в дрейф. Настроение команд опять испортилось. Ночью пошел дождь, пришлось прятаться в трюм, делить тесные дюймы пола. Вахтенные проклинали переменчивый ветер, из-за которого много работали с отяжелевшими от влаги парусами.
Следующий день повторил предыдущий. Ветер против кормы стих, к полудню с севера поползли редкие ватные облака. Эскадра пошла курсом полный бакштаг к тропикам, постепенно набрала скорость до пяти узлов. Вечером корабли завязли в сырой туманной дымке. Ночные вахты слонялись без дела по палубам, ругали штиль.
Наконец достигли экватора. Штили с дождями сменяли друг друга, ветры вынуждали лавировать, менять паруса. Канарское течение спускалось от Португалии вдоль побережья Северной Африки, смешивалось с Северным Пассатным у островов Зеленого Мыса, уходило на запад к северной части Южной Америки. Магеллан отказался воспользоваться этим водным потоком по двум причинам: во-первых, там могли курсировать корабли Мануэла, во-вторых, пришлось бы огибать большую часть континента, что значительно удлиняло путь. Друзья адмирала понимали это.
Испанцы спорили с ними, предпочитали привычную дорогу к Земле Святого Креста.
