Лагерь разбили в тени тропических деревьев, рядом с ним для больных членов экспедиции растянули два шатра. Состояние команд было ужасным. Несмотря на скудные запасы провизии, сделанные во время набега на деревню и товарообмена у Разбойничьих островов, люди умирали. За последний период плавания к архипелагу Святого Лазаря спустили за борт шесть мешков с изуродованными цингою трупами. Испанцы еле держались на ногах и не оказали бы достойного сопротивления воинственным индейцам.
Моряки шатались от немощи, валились на траву, вдыхали жгучий аромат орхидей, запах сандалового дерева, жевали зеленые сочные стебли, глотали родниковую воду. Заросли бамбука подступали к лагерю, пальмовые рощи пели голосами сотен птиц, переливавшихся радужными перьями. Лес сверкал, манил таинственной восточной прелестью, навеянной рассказами бывалых моряков о богатствах Индии. Посетившие чудесную страну португальцы находили на острове знакомые цветы и деревья, собирали плоды. Сбылась заветная мечта – благодатная Азия встречала европейцев с востока, щедро разбрасывала к ногам дары, лечила больных ароматом земли. Командующий велел забить для них единственную сохранившуюся свинью, сам кормил и поил обессилевших моряков, врачевал раны.
– Мы пришли! – плакал от радости Пигафетта, склоняясь над иссохшим приятелем и засовывая ему в рот мякоть кокосового ореха. – Теперь все останутся живы! Ты слышишь меня, Антоний?
Священник грустно прикрывал глаза, слабо двигал опухшими беззубыми челюстями. Жизнь выходила из него мучительно долго вместе с окровавленными зубами, некогда ровными и белыми, как морские камешки. Он не верил в исцеление, привык к ожиданию смерти, не боялся ее. Воспаленное горло содрогалось от боли, выталкивало наружу уже ненужную пищу. Монах хотел, чтобы товарищ не мучил его, дал насладиться неведомыми запахами цветов, о которых он мечтал в чужой и счастливой жизни.
– Глотай, Антоний! – уговаривает Пигафетта, вливает капельки кокосового молока. – Тебе будет лучше. Я принесу еще, здесь много пальм.
Не в силах противиться, францисканец превозмогает боль, пьет целебную сладковатую жидкость. В последние дни священник часто вспоминал первые часы похода, когда ветер гнал корабли по Гвадалквикиру, и его окружали веселые пьяные лица. Рядом в палатке стонал не утративший способности страдать Сантандрес с «Тринидада», совершенно поседевший в неполные сорок семь лет.
– Фернандо, – ввалился под навес Дуарте, – матросы нашли золото!
– Где? – оживился адмирал.
– В ручье, откуда брали воду.
– Моралес видел его?
– Да.
– Хвала Господу! – воздел руки адмирал. – Мы назовем эту местность Водой Доброго Предзнаменования.
– Сохрани остров за собой, – радостно советует шурин.
– По закону я могу выбрать один из тех, что мы открыли и занесли на карты. Я надеюсь, мы обнаружим здесь пряности.
– Я прикажу наловить птиц и отвезти в Испанию, – говорит Барбоса, прислушиваясь к звукам в зарослях леса.
– Не торопись, – сдерживает адмирал, – сделаем это на обратном пути.
– Ты собираешься возвращаться назад через Тихое море?
– Не знаю, пока не решил. Все зависит от того, как португальцы встретят нас на Молукках.
– О, Святая Мария! – пугается шурин. – Мне страшно подумать об этом.
– Пигафетта тоже считает, будто никто и никогда не пересечет дважды Тихий океан! – улыбается Магеллан.
– Как он? – Барбоса кивает на францисканца.
– Плох, – подходит к ним летописец.
– Я принесу рыбу, – обещает Дуарте, разглядывая безжизненное тело.
– Господь не допустит смерти Антония, – успокаивает адмирал.
– Жди… – хмыкнул Барбоса.
– Я буду молиться за него, – говорит Пигафетта.
– Тогда конечно, – усмехнулся капитан, – Господь услышит тебя!
– Замолчи! – прикрикнул Магеллан.
– Ухожу, – не обиделся шурин.
– Сеньор капитан, – позвал его Окасио с «Консепсьона», – мне бы печень…
– Ох, людоед, – вздохнул Дуарте, – жри свинью!
– Мне бы свежую, с кровью.
– Бог покарает тебя – тело спасешь, а душу погубишь!
– Поздно, я пробовал… – упрашивает матрос.
– Я не возьму грех на себя!
Первый день отдыха. Какое блаженство! Брошены на палубу паруса, распахнуты настежь люки. Шлюпки отвозят команды на берег, возвращаются с фруктами для вахтенных, охраняющих корабли. В голубой прозрачной воде плавают серебристые рыбы величиною с локоть, их ловят с носа и кормы каравелл, забрасывают длинные тонкие лески. На глазах у азартных моряков рыбы стаями вертятся вокруг наживки, пока одна не отважится клюнуть крючок, подергиваемый охотником. Рыба проглатывает стальное жало, судорожно изгибается, старается оборвать нить. Стая вмиг рассеивается. Вздрагивающее сверкающее тело тащат на палубу. Крупные капли воды падают на зеленоватую поверхность моря, круги в испуге разбегаются в стороны. Рыба растопыривает красноватые плавники, шевелит жабрами, разевает рот, трепыхается, переворачивается с боку на бок, засыпает. Вокруг лески вновь вьются толстые жирные хищницы.
– Смотри, дядя Ганс, – волнуется Педро, – какая большая красавица подошла! Вот бы изловить ее.
