Немец попыхивает трубкой, осторожно водит наживку. Навалившись грудью на перила, Глухой напряженно вглядывается в воду.
– Подводи, подводи… – советует юнга канониру.
– Сама клюнет, – не торопится Ганс Варг.
– Уйдет… – затихает парень, боясь вспугнуть рыбину.
– Держи! – канонир толкает в бок Глухого, протягивает трубку. Тот морщится от табака, но берет дымящееся зелье.
– Сейчас мы ее… – Ганс слегка двигает к стае крючок. – Ну, давай, давай… – просит рыбу. Она круто разворачивается и уплывает под форштевень.
– Μ… Μ… – мычит Глухой, тычет трубкой в воду проглатывает слюну.
– Другую поймаем, – вздыхает канонир.
– Эй, Педро, – зовет с руслени Фодис, – сколько наловил?
– Есть немного, – врет голодный юнга. – А у тебя?
– Пять штук.
– Пять штук? – восхищается Педро. – Дай нам одну!
– Хоть три бери, – щедро одалживает удачливый рыбак.
Босые пятки стучат по палубе, за юнгой бухает ножищами Глухой.
– Мы вернем тебе, – радостно обещает парень, хватает крупные рыбины и убегает к немцу.
– Ешьте, – добродушно улыбается нормандец.
– Спасибо! – вспоминает юнга и кричит от бушприта, где троица вспарывает рыбам брюхо, круто солит, уплетает свежее мясо.
Темная ночь незаметно подкрадывается к острову. Солнце опускается за Хомонхоном, умолкают лесные голоса, сереют и наполняются прохладой джунгли. Золотистое небо за кораблями чернеет, рассыпается звездами. На берегу вспыхивают желтые дрожащие костры, наливаются краснотой, растут, тянутся к загадочным созвездиям, разлетаются брызгами огня. В медных котлах варят уху, перебирают сети, снятые у белого кораллового рифа. Словно лунные дорожки, отблески костров протянулись к застывшим каравеллам. Вода ушла, обнажила просторные песчаные отмели с обрывками травы, раковинами, членистоногими тварями, не успевшими уползти за волной и попрятавшимися в лужах. Моряки бродят с факелами по берегу, собирают в корзину поживу. С кораблей кажется, будто десятки мелких светлячков расползлись по острову.
После благодарственной мессы у походного алтаря люди заснули сытыми, без страха за завтрашний день. Вахтенные дозоры на судах готовы отразить нападение, если индейцы надумают подкрасться под покровом ночи. Дымилась трубочка Ганса Варга, отбивал часы колоколом Педро, дремал с заряженной аркебузой Фодис, сжимал в руках арбалет Глухой. Серран выходил на палубу, прислушивался, приглядывался, вдыхал аромат тропического леса, кричал охране соседних кораблей. Съели сторожевых собак – пропали чуткие уши. Исчезли коты и крысы, опустели трюмы. Тихо вокруг. Только скрип рассохшейся палубы, стон рангоутного дерева да журчание воды. На море штиль – затишье перед утренним бризом.
В палатке перед створками алтаря догорали свечи. В полумраке отцу Антонию мерещились ангелы, вызволившие флотилию из беды. Ему хотелось молиться, но мысли путались, и не хватало сил. Завернувшись в плащ, командующий похрапывал рядом с матросами на травяной подстилке. Пигафетта сидел у тлеющих малиновых углей, обдумывал то, что завтра напишет в летописи. Он очень устал. Подвиг виделся простым обыденным делом, несчастьем, унесшим десятки человеческих жизней. В дневнике появятся семь скупых строк: они дошли и остались живы.
Вечером следующего дня, в понедельник 18 марта, заметили лодку индейцев. Адмирал приказал следить за нею. Восемь темнокожих мужчин под заунывное пение старика на корме смело гребли к лагерю. Когда туземцы причалили к берегу, старейшина в сопровождении пяти воинов направился к Магеллану, выражая знаками радость по поводу встречи с людьми. Голые обильно татуированные тела лоснились от кунжутного и кокосового масел, предохранявших от солнечных ожогов и океанского ветра. Черные блестящие волосы опускались до плеч. Осколки раковин на груди переливались розовым и бело-голубым перламутровым сиянием. Вооружение воинов составляли щиты, копья, короткие дротики. Магеллан запретил морякам двигаться и разговаривать между собой, вышел навстречу туземцам.
Старик приложил руки к голове, сердцу, воздел к небу. Командующий повторил его движения.
– Сулуан, – отчетливо сказал вожак, показывая на остров, расположенный к юго-востоку от Самара. – Су-лу-ан, – повторил он, как бы приглашая посетить свою землю.
– Испания! – гордо ответил Фернандо, кивая на корабли.
– Исаня, – довольно произнес индеец, разглядывая гигантские лодки.
– Ис-па-ни-я! – нравоучительно поправил Магеллан и представил притихших моряков.
– Сания, Сания… – добродушно закивал старик, переделавший непривычное слово на туземный лад.
– Ис-па-ни-я, – настойчиво повторил Фернандо.
– Сулуан! – согласился дед.
– Черт с ним! – не выдержал Барбоса. – Пусть будет Сания.
– Сания! – обрадовался старик, приветствуя Дуарте.
– Чего они с пиками пришли? – заволновался Окасио.
