– У нас в банях бочки стоят за занавесками, – блаженно вспоминает Пигафетта. – Хочешь – сам мойся, а можно позвать девиц. Они прыгнут к тебе голыми и трут, пока шкура не слезет.
– Разврат происходит от испорченности нравов и неверия! – клеймит позором летописца Ганс Варг.
– Табак – грех похуже! – парирует Антонио.
– Мне бы к вам в Рим… – мечтает Баскито.
– Женщин здесь хватит на всех, – обещает боцман Бартоломео.
Сыплются шутки, падают на палубу волосы, молодеют моряки. Идут последние приготовления к отплытию. Принесли с берега палатки, настроили такелаж. Капитаны вернулись с флагмана после совещания. Но вдруг с востока наползли тучи, спрятали солнце, раскололись молниями. Ливень обрушился на палубу, загнал команды в трюмы, смыл остатки нечистот. Порывы ветра волнами колыхали деревья. Слышался шум хлеставшей с неба воды, журчание потоков, испуганные крики птиц. Море посерело, взъерошилось. Облака зависли над островами, касались верхушек скал, выплакивали обиды, яростно сталкивались, смешивались в сплошную темную пелену. Золотистые молнии кровеносными сосудами вспыхивали в ее теле, озаряли пальмовые рощи. Деревья размахивали ветками-крыльями, хотели улететь, вырваться из неволи. Гром раскатывался над океаном, отражался эхом от каменистого берега. Палуба вздрагивала, гулом отзывалась обшивка, вызванивали колокола.
Молнии начали удаляться, погружаться в туман, блекнуть. Туман сместился на запад за изломанными огненными артериями. Вокруг становилось тише, спокойнее. Шелестел слабеющий дождь, от земли запахло озоном. Гроза ушла в океан. Каравеллы слегка покачивались, подставляли раздутые бока теплым каплям. Небо побелело, очистилось от туч, налилось синевой. Ослепительное солнце появилось на том же месте, где скрылось, протянуло лучи к архипелагу. Над подсыхающими кораблями поднялся пар. Над берегом заколыхалось марево, причудливо искажавшее очертания предметов. Птицы вылезли из гнезд, отряхнули хвосты, запели наперебой, радуясь отплытию испанцев, стрелявших в них из арбалетов.
Пока капитаны готовились отдать приказ поднять якоря, Пигафетта надумал порыбачить: Фодис уверял моряков, будто после грозы рыба лучше клюет. Антонио с удочкой направился к бушприту, чтобы у облупившегося позолоченного ростра бросить в воду наживку. Ломбардиец нацепил на крючок кусочек рыбьего мяса, осторожно придвинулся к краю палубы, где у форштевня резвилась серебристая стайка. Антонио заволновался – сбывалось предсказание плотника. Летописец потянулся к рее, ведущей в кладовую и кубрик, встал на нее ногой, чтобы податься чуть-чуть вперед, кинуть леску в гущу рыбьей пляски, но поскользнулся на сырой мачте, не успел ухватиться за крепившие кливера канаты, полетел в воду в центр рыбьей круговерти. Белые молнии разлетелись в стороны, Пигафетта пошел ко дну.
Вода сомкнулась над головой, окутала холодом рыбака. Панический страх сковал Пигафетту. Рыцарь Родосского ордена прекрасно сидел в седле и владел мечом, но не умел плавать. Он отчаянно заработал руками и ногами, вынырнул наружу, открыл рот. Накатившая волна накрыла его, понесла вдоль борта. Резкая боль в легких вызвала судороги. Он попытался вдохнуть воздух, но хлебнул воды. Антонио бешено сопротивлялся, делал движения руками и ногами, пока тело не вынесло наверх. Пигафетта высунул голову из воды, попытался закричать, но лишь закашлял, замычал, захлебываясь и стараясь задержаться на поверхности. Он бил по воде руками, вскрикивал, погружался в набегавшие волны и, подгоняемый течением, двигался к берегу, не мог приблизиться к борту, чтобы зацепиться за что-нибудь. А вокруг, как назло, никого не было. Силы быстро иссякали. Надежда покинула летописца, лишь отчаяние держало на плаву. Все реже и реже заглатывая воздух, Антонио барахтался на глубине, как вдруг левая рука случайно наткнулась на канат.
Летописец ухватился за веревку, пополз по ней вверх и вскоре увидел над головой рею с грот-мачты. Из-за небрежности вахтенных или благодаря ливню конец каната упал в море, спас ему жизнь. Антонио уцепился обеими руками в пеньковый трос, попытался подняться выше, дико закричал. Сил хватило лишь удержаться на поверхности. Он вопил без передышки, покуда у борта не появился перепуганный Сантандрес, тотчас убежавший за помощью.
Чтобы подтянуть Пигафетту к борту и вытащить на палубу, Хинес спустил ему конец второго троса. Антонио орал не переставая, не слушал советов, боялся выпустить из рук надежную веревку. Васко с Леоном спрыгнули в лодку, поплыли к итальянцу. На палубе показался адмирал. Послышался хохот.
Пигафетте чудилось, будто он по-прежнему тонет и лодка не успеет вызволить его из беды. Корабль покачивался, наклонял рею, и летописец с головой уходил под воду. Антонио отчаянно боролся за жизнь.
– Давай руку! – Леон наклонился к нему со шлюпки. – Порка Мадонна, как тебя угораздило свалиться? – недоумевал соотечественник.
Антонио не выпускал канат. Леон ухватил его за шиворот, подтянул ближе.
– Васко, помоги! – поднатужился итальянец.
