После двухчасовой литургии люди шумно переговаривались, разминали затекшие члены. Магеллан решил позабавить раджей, устроил турнир. Умело орудуя мечом и прикрываясь круглым щитом, облаченный в доспехи Барбоса с тремя моряками отражал дюжину нападавших испанцев. Затем предложили воинам Коламбу испробовать силу капитана. Выкрикивая и приседая, индейцы, со страшными выражениями лиц, тщетно пытались одолеть шурина адмирала. Под ударами толедского клинка крушились деревянные щиты, ломались копья, дротики со стуком отскакивали от брони. Падали поверженные туземцы, с ужасом прикрывали руками голову, в страхе уползали с поля битвы, а Дуарте хохотал, грозил разогнать все войско властителя. Хозяевам и гостям понравилось сражение, лишь отец Антоний торопил Магеллана продолжить пастырское служение.
– Энрике, – позвал раба Фернандо, – спроси у раджи, есть ли у него враги, коих надо уничтожить или привести в повиновение? – Малаец ушел, а командир повернулся к родственнику: – Хочешь позабавиться, Дуарте?
– Хоть сейчас, – вызвался шурин.
– Грех в Пасху думать об убийстве! – упрекнул командующего францисканец.
– Разве разогнать язычников и вкопать крест – преступление?
– Не оскверняйте день мира! – насупился священник.
– Я бы зарезал во славу Христа десяток дикарей! – азартно воскликнул разгоряченный Барбоса.
– Они тоже люди! – задохнулся от неожиданности Антоний.
– Люди? – усмехнулся шурин. – Они совокупляются прямо на глазах! Какие они люди?
– Надо крестить индейцев, учить нравственности, – сказал священник.
– Правильно, – согласился Дуарте, – мечом и огнем, коли не подчиняются, а потом святой водой.
– Есть враги! – вернулся Энрике. – Но касики не хотят сейчас затевать войну. В период сбора урожая у них всегда мир.
– Странно… – не поверил Магеллан.
– Жаль, – вздохнул Барбоса и спрятал меч в ножны.
– Не такие они глупые, как вы думаете, – удовлетворенно заметил францисканец. – Зачем затевать войну, если через пару дней мы уплывем? Кто защитит их?
– Ты прав, – задумался Фернандо. – Но ведь мы вернемся?
– Когда никого не останется в живых.
– Не хотят – не надо, нам меньше забот! – легко изменил намерение шурин. – Пора возвращаться на корабли. Есть хочется.
– Мы не воздвигли крест, – напомнил монах.
– Успеем, – отмахнулся Дуарте.
– Сначала исполним священные обязанности, а затем подумаем о теле, – возразил Фернандо.
– В Писании ничего не сказано на сей счет, – упорствовал шурин. – Закончим дело, когда спадет жара.
Крест вытащили из лодки, показали правителям. Энрике объяснил им, что он обозначает и зачем нужен на острове:
«Крест – это знамя, доверенное командующему императором, которое он обязан устанавливать повсюду, куда приплывет. Он намерен водрузить его ради вашего блага. Если какой-нибудь корабль явится сюда, моряки убедятся по кресту, что мы были тут, и не причинят вам вреда. Если туземец будет задержан, его освободят, как только увидят крест. Его нужно водрузить на вершине самой высокой горы, чтобы каждое утро вы поклонялись ему. Если вы будете поступать таким образом, то ни гром, ни молния, ни буря вам не страшны».
– Спроси, какой они веры? – попросил летописец. – Мавры или язычники?
– У островитян есть верховный бог Абба, – перевел слуга. – Он живет на небе. Поэтому они поднимают руки вверх, поминают его имя.
– Это хорошо! – обрадовался Магеллан. – Туземцы легко воспримут наше учение.
По настоянию Барбосы шествие на гору и воздвижение креста перенесли на вечер, а пока решили пообедать, подкрепить иссякшие силы. Испанцы построились в батальон, дали залп из мушкетов, тронулись в обратный путь в сопровождении добродушных туземцев. У шлюпок адмирал обнялся с царьками, сердечно простился, будто навек расставался с лучшими друзьями. Осмелевшая свита правителя радостно размахивала оружием, провожала непобедимого богатыря Дуарте Барбосу.
Вечером испанцы сменили доспехи на легкие куртки, вернулись на остров без пушечной канонады и знамен. У лежащего на берегу креста, горячего от дневного солнца, их поджидали ребятишки. Вскоре подошли правители, обильно утолившие жажду пальмовым вином. Они лезли обниматься с адмиралом, поднимали руки к небу, клялись в своей преданности, призывали в свидетели Аббу.
Моряки подняли святыню на плечи. С молитвами и песнопениями отряд двинулся через рощу вглубь Масавы к высокой горе, чья коричневая верхушка торчала над лесом, пронзала по утрам низкие дремавшие облака. Хрустел под ногами крупный песок, как полторы тысячи лет назад у стен Иерусалима, когда избитый окровавленный Христос сгибался под тяжестью перекладин. Менялись носильщики, каждому хотелось почувствовать себя на месте Спасителя, прикоснуться к животворящему древу, оплакать смерть и возрадоваться воскрешению. Продолжалась Пасха. Вера требовала духовного общения с Богом и зримого действия мистерии, закреплявшей в простых понятных поступках евангельские тексты.
