– Нормально, – кивнул Серран, – лишь бы не шквалил!
– Бизань скрипит, – прислушался штурман, – к хорошей погоде!
– Птицы высоко, – как заклинание подхватил Серран, мельком взглянул на крикливых чаек.
– Капеллан на правую ногу вылез на палубу, – доверительно сообщил штурман и перекрестился на восток.
– Это хорошо, – согласился капитан, – восточный ветер нам сподручнее.
Каравелла миновала лесистые берега и скалы, спускавшиеся омочить подножия в воде, вышла из устья, повернула на юг к полюсу. Матросы побежали по вантам, расправили паруса, закрепили на кнехтах десятки тросов, настроили судно на порывистый коварный ветер с аргентинских степей и плоскогорий. Солнце светило в затылки, согревало спины, загоралось впереди слепящими бликами, прятало под зеркало камни и песчаные отмели. Дозорные распознавали их с марса по меняющемуся цвету воды, начинающей светлеть или угрожающе чернеть. Целясь рукоятью в углы юта, Окасио с парнями двигал румпель вправо или влево. Каравелла плавно кренилась, обходила ловушки. Полюбовавшись океанской ширью, огороженной с правого борта каменистым берегом, Серран передал управление штурману, отправился в каюту.
Скрылся из виду кондор, не съевший солдата и не пристреленный им из мушкета; потерялись сопровождавшие царя птиц черные вороны. Белокрылые чайки стремительно проносились над мачтами, пронзительно кричали, ныряли под бушприт у золоченой фигуры Георгия, грозящего морскому дракону кастильским копьем. Алое знамя святого развевалось на стеньге фок-мачты.
Несчастье пришло неожиданно, как гром среди ясного неба, как взрыв пороховой бочки от искры с матросских башмаков, стукнувших подковой о шляпку гвоздя. Налетевший северо-западный шквал памперо, круто накренил корабль, потащил на прибрежные скалы. Стараясь удержать судно, Окасио с рулевыми налегли на румпель. Подобно мыльному пузырю, оно легко скользило по поверхности к камням, где неминуемо должно было лопнуть.
– Руби канаты, якоря за борт! – закричал Бальтасар, пытаясь зацепиться за грунт, ослабить паруса.
При крене, когда ноки реев резали воду и палубная команда отчаянно цеплялась за ванты, леера, снасти, лишь бы не вывалиться за борт, было невозможно выполнить приказание. Шквал усилился, грозил перевернуть судно.
– Господи, помоги, пронеси десницу Свою! – закричал в небо штурман, падая на палубу и хватаясь за поручни юта. Рулевые горохом рассыпались от румпеля, каравелла потеряла управление.
Разбились стекла нактоуза, повалились с полок незакрепленные навигационные инструменты. В теле корабля что-то бухнуло, застонало. Послышались скрежет, отчаянные крики. Скатились за борт оставленные на палубе корзины, сложенные поленницей дрова у грот-мачты, плохо принайтованный строевой лес, обрывки старого паруса, куртки, прочая рухлядь, на которой отдыхали моряки, – все, что не было прибито или привязано к доскам. Перепугано визжа, будто его били палкой, Амадис заскользил вниз на брюхе с растопыренными лапами. В последний момент пес случайно наткнулся на бомбарду, зацепился за нее.
С треском парадного салюта лопнули ванты грот-мачты. Рангоутное дерево ушло под воду, поволокло бьющийся крыльями парус, накрывший цеплявшегося за переплет «вороньего гнезда» юнгу. Порвав паутину снастей, грот-мачта ослабила крепеж, и сразу, как по команде, затрещала бизань, сулившая хорошую погоду. Судно чиркнуло бортом о дно, разбросало палубное снаряжение, подмяло под себя паруса с мачтами, слегка развернулось носом к берегу, погрузилось в воду. Волна подхватила, швырнула раненую каравеллу на камни, торчащие в сотне метров от берега. Глухой звук проломленной обшивки смешался с шелестом убегавшей волны. Так гулко и страшно трещат при шторме набитые камнями деревянные волноломы, прикрывающие вход в тихую гавань.
Жуткий страх резкой судорогой сковал тело штурмана. Он очутился в воде и, не пытаясь сопротивляться, мешком пошел ко дну, дико закричал, выдохнул из легких воздух. Не соображая, где он и что с ним, вдохнул. Боль до рези в глазах и выворачивающий наизнанку кашель с булькающими мерзкими звуками вернули сознание. Бальтазар инстинктивно заработал руками, вынырнул наружу, когда вторая волна накрыла застрявшую на скалах каравеллу, перевалила через нее, покатилась к берегу. Штурмана вырвало. Очнувшись от обморока, он с сильной колющей болью в легких изо всех сил погреб к берегу, не оглядываясь на разбитый корабль, не ища головы товарищей, лишь бы скорее ступить на твердую землю. Он греб отчаянно, завывал, кричал, будто за ним гнались акулы, будто от того, как быстро достигнет суши, зависела его жизнь. К рези в груди прибавилась боль изможденных рук. Страх вернулся, человек боялся утонуть в нескольких метрах от берега.
