Вторую неделю оборванные обмороженные моряки, шатаясь от истощения, спотыкаясь и падая в мокрый снег и липкую грязь, продвигались на север. По ночам в полях примораживало, покрывало землю мохнатым инеем, днем – подтаивало. Голод полз следом, лизал потертые пятки, мутил желудки, туманил головы. Охота на птиц не удалась, питались травой, жевали кору, сосали хрустальные прозрачные льдинки, собирали горькую ягоду. А вокруг свистела и щебетала жизнь, разбегались и прятались звери. Над горизонтом поднималось розовое солнце, над костром сияли крупные стеклянные звезды.
Впереди лежала плоская блестящая равнина, как чешуйчатый бок селедки, с искрившимся на солнце снегом, с темной полоской леса по левому краю. Чистое голубое небо тяжестью навалилось на плечи, звоном в ушах разлилось по земле.
Сгорбившись, Санчо торил дорогу, не поднимал голову, не глядел на желтый слепящий диск. От усталости и белизны перед глазами вспыхивали радужные пятна, расплывавшиеся кругами, как от капель дождя на воде. Желтые, золотистые, синеватые – они плясали рождественским фейерверком, наскакивали друг на друга, исчезали. Ныла спина, гудели пудовые ноги, болели обмороженные ступни. Мир сузился, замкнулся болезненными ощущениями. Усталость и голод вытеснили прочее. Только бы не упасть, только вперед, к складам продовольствия, к теплу, к людям.
– Не могу больше, – Окасио повалился в снег, закрыл глаза.
Наварре обернулся, посмотрел на него, захотел лечь рядом и не вставать. Разве могли они предположить, что путь окажется изнурительным и долгим? Солдат опустился на колени, прислушался, как тяжело хрипел матрос. От его горячего дыхания перед лицом увеличивалась проталина, обнажавшая бурую траву под цвет бороды. Капельки зависли на стеблях, потекли к корешкам. Санчо нагнулся, чтобы рассмотреть их поближе, не удержался и повалился на бок. Щека почувствовала приятную прохладу. Он повернул голову, потерся лбом, ощутил на губах и щеках зуд от слипшихся волос. Огненные круги от холода сделались лиловыми, синими, потом исчезли, уступили место коричнево-красному фону, начавшему темнеть. Капельки подтаявшего снега раздражали кожу, ползли по лицу. Стало противно. Солдат рывком перевернулся на спину. Дыхание Окасио выровнялось, затихло.
– Заснул? – Санчо потрепал его по плечу.
Матрос вытащил из-под себя затекшую руку подсунул под голову.
– Отдохни немного. Сегодня или завтра дойдем, – успокоил Наварре.
– Я слышал это вчера и позавчера, – глухо отозвался Окасио.
– Теперь близко.
– До неба? – попытался усмехнуться матрос – Зачем я согласился идти с тобой? Если бы ты не упал с сумкой в воду, были бы уже в лагере, – зло прошипел в мокрую траву.
– Если бы… – миролюбиво передразнил Санчо. – Если бы Фодис не плевал на статую Антония… Если бы ты крепко связал плот… Если бы…
– Видеть тебя не могу, – признался Окасио. – Все продукты загубил.
– Я солдат, а ты – мореплаватель, не сумевший без потерь перебраться через реку! – обиделся Наварре.
– Шел бы ты один от греха подальше, – посоветовал Окасио, – а я за тобой.
– Нет, – возразил Санчо, – в одиночку пропадем, ночью волки загрызут.
– Не загрызут.
– Без меня ты не разведешь огонь.
– Разожгу.
– Не дело ссориться посреди пустыни, – упрекнул Наварре. – Можешь не любить меня, но пойдем вместе или с голоду подохнем.
– Подохнем, – повторил матрос.
– Я не собираюсь, – выпрямился Санчо, – и тебе не позволю!
Голова слегка закружилась, в ушах опять зашумело. Упершись руками в снег, Санчо разглядывал плывущую перед глазами равнину, ждал. Она остановилась, но не застыла привычно, а колыхалась в белом саване, подобно океану.
– Вставай! – сказал он матросу и толкнул его в спину – Вечером отдохнем. Пока есть силы, надо идти.
– А потом? – без злобы спросил Окасио.
– В лагере накормят, дадут горячего вина.
– Неужели дойдем?
– Обязательно. Вставай, Окасио, вставай!
Матрос поднялся на четвереньки. Санчо перехватил его, помог подняться на ноги. Вздрогнула, пошатнулась земля, закачалась под рваными сапогами, поползла назад к реке Святого Креста. Запрыгало маятником рыжее солнце, как пьяный матрос на палубе. Дохнуло в лицо легким северным ветром с аргентинских степей. Взявшись за плечи, испанцы упорно шли вперед, жмурили воспаленные глаза от ослепительного сияния снега. Дергались, кружились бесцветные чертики, расплывались радуги, вспыхивали козявки-запятые, смешивались пятна, загорались кровью, белели. В голове стучало, свистело, шипело, шквалом обрушивался шум, внезапно прорывалась тишина, лишь жилка под шапкой отчетливо считала шаги.
Вдвоем идти стало легче. Они поддерживали друг друга, не давали упасть, запнуться о собственные ноги. Силы как бы удвоились, а боль с усталостью поделились поровну. То нагнувшись вперед и по инерции ускоряя ход, то выпрямившись и замедляя движение, они брели не проронив ни слова, старались шагать в ногу, не тянуть приятеля в сторону. Они не думали ни о чем, только следили за бродягой-солнцем, чтобы оно плясало слева, не появлялось на пути.
