Вечером они вышли к океану. От радости хотелось плакать и кричать, бухнуться в ледяную воду, лизать соленые камни. Атлантика отливала свинцовой синевой в лучах заходящего солнца. Валы накатывались на берег, раскачивали изъеденные дырами льдины, сталкивали их, крушили. Привычный мерный рокот с шелестом уходящей волны вышиб из головы посторонние звуки, заполнил все вокруг, заставил вздрагивать от ударов исхудавшие тела. Они узнали низменные берега, редкие клыки торчащих скал, вдоль которых проплывал маневренный «Сант-Яго». Теперь можно было загнать доверчивого «гуся», найти при отливе съедобных моллюсков, йодистые водоросли.
– Сколько отсюда до лагеря? – спросил Окасио, жадно вдыхавший соленый воздух.
Солдат пожал плечами.
– Ты говорил – день-два…
– Не знаю. Я готов идти хоть до Испании.
– Я тоже, – засмеялся матрос.
– Наверное, берегом идти труднее? – солдат разглядывал скалы и впадины.
– Зато у нас будет еда, мы не умрем с голоду, – пообещал Окасио. – Я спущусь, поищу чего-нибудь на ужин.
– Иди, – согласился Санчо.
Солдат опустился в снег на колени и долго молился. Солнце садилось за спиной, посылало к океану длинную серую тень испанца с вытянутой прямоугольной головой. Клешнеподобная рука осеняла ее крестным знамением. Когда Санчо кланялся на восток, тень укорачивалась, превращалась в пятно и вновь тянулась к воде, обретала сходство с человеком.
На западе небо сделалось таким, как вечерние краски на равнине. Розоватая синева налилась багрянцем, сгустилась. Снег пожелтел, словно подтаял, постарел. Океан наполнился суровостью, волны выросли, сырой песок почернел. По нему бродил Окасио, нагибался, что-то подбирал, не обращал внимания на закатное буйство, на слившийся на востоке с водою небосвод.
Горело вечернее небо над рекой Святого Креста, дымилось клубившимися облаками. Малиновое солнце прожигало их горячими золотыми лучами, цеплялось за изгаженные птицами скалы, упиралось в зеленовато-бутылочную воду. Колья частокола форта побурели, рубленые концы набухли янтарем. Подтеки смолы заиграли топленым сахаром. Под порывами ветра стружки на потемневшем валу заколыхались белыми перьями, полетели в ров. Медный надраенный колокол у флагштока, опоясанный латинской вязью «Сант-Яго», раскалился докрасна. Закатный свет проник в низкие окна наспех сколоченного приземистого блокгауза, схожего с итальянским сундуком, зашарил по утепленным парусиной стенам, завис над кроватью капитана.
Бледный, с желтыми ввалившимися щеками, Серран лежал под меховым плащом и разглядывал повеселевший угол, наплывы цвели на холстах, медовые тесаные балки. Осторожно повернул перевязанную рыжей тряпкой голову, залюбовался в окне краешком темно-синего неба. Под ним за забором расстилалась вечно живая поверхность океана. Туда, в сторону побережья, высунулась в амбразуру чугунная пушка, снятая с палубы вместе с корабельным лафетом. Небо темнело, доски розовели, удалялись. Жуан привычно сосчитал ядра, прислушался к голосам, стуку топоров, визгу пилы. Моряки оборудовали крепость, приспосабливали для жилья. Вечерело, работы заканчивались.
Рана на голове капитана затянулась, обмороки прошли. Он чувствовал себя сносно, но редко вставал на ноги. При ходьбе кружилась голова, подкатывала тошнота, возникала слабость, выступала испарина. Его уносили назад, клали на матрас, уговаривали не подниматься.
Маленький боцман хорошо справлялся с хозяйственными заботами, умело поддерживал дисциплину. Старик капеллан часто садился рядом с Серраном и по-женски сплетничал, рассказывал дневные мелочи, доносил без злобы на всех и обо всем, просто из желания поболтать, занять капитана.
Он стал его глазами и ушами, дополнял неразговорчивого Бартоломео. Священник расправлял страницы выброшенной на берег Библии, слизывал налеты соли, читал Евангелия. Жуан быстро утомлялся, тогда они сидели молча. Вальдеррама клевал носом, вздрагивал, качал косматой головой.
Днем в пустой блокгауз забредал Амадис, обнюхивал землю, подбирал объедки, подходил к кровати. Пес вилял хвостом, клал голову на матрас, преданно смотрел, пока Серран не начинал гладить его по широкому лбу, трепать за уши. Амадис закрывал глаза, слегка посапывал мокрым носом. Потом ложился у топчана: сторожил, рычал на подозрительные звуки, вычесывал и выкусывал надоедливых блох. С собакой Жуан чувствовал себя лучше, чем с капелланом, потому что от шума и разговоров ныла голова.
Долгими одинокими днями, когда моряки расходились по делам, капитан думал, правильно ли они поступили, оставшись за десятки лиг от флотилии на берегу реки? Не следовало ли бросить все и уйти к Сан-Хулиану? Расточительство не понравилось бы адмиралу, а перенести снятое с корабля в лагерь было нельзя. Приходилось зимовать на реке, стеречь добро. Индейцев не видели, охота ладилась, не голодали.
