В теплый февральский вечер дождь стучал по соломенной крыше. Струйки воды стекали на землю, вымывали лунки с плавающими в них песчинками. Листья на веранде блестели и вздрагивали. Сквозь мутную пелену Карвальо видел берег с кораблем, темневшим на серой поверхности залива. Он слегка покачивался, походил на купающегося в луже воробья. Дальше в глазах пилота вода и небо сливались, образовывали сплошную вибрирующую полосу. Неожиданно «Тринидад» поплыл в сторону, словно сорвался с якорей, задрейфовал по ветру, быстро ускоряя движение. Жуан испугался, посмотрел на берег, заметил ли кто-нибудь беду? Дома и пальмы погнались за судном, что-то противно зашумело. Стараясь задержать город, кормчий ухватился за подушку. Голова кружилась, боль усиливалась, и вместе с нею шипение, свист в ушах. Он почувствовал слабость, повалился лицом в постель. По телу пробежала судорога, горлом хлынула кровь.
Перепуганный Санчо закричал, будто в случившемся крылась его вина, забормотал молитву. Из-под дома выскочил заспанный цирюльник с куриными перьями в волосах, схватил таз, бросился к кормчему. Из надрезанной руки медленно поползла густая темная кровь. На шум собрались моряки.
Карвальо лежал на спине: запястье обмотано тряпкой, на землистом лице остатки запекшейся крови. Желтые воспаленные глаза смотрели на товарищей.
– Жуан, тебе надо исповедаться и причаститься, – склонился над ним Эспиноса.
– Поздно… – выдавил из себя португалец. – Все кончено.
Крупные капли дождя вместо слез катились по лицу командира. Солдаты и матросы в промокших куртках ждали у веранды.
– Что он сказал? – шепотом спросили задние.
– Не желает каяться, – ответили рядом.
– Ох, богохульник… – испугался канонир.
– Зачем ему каждую неделю исповедоваться? – оборвал разговоры плотник.
– Ты готов? – альгвасил не решился произнести последнее слово.
– Нет… – сознался Жуан. – Мне страшно.
– Господь милостив…
– Знаю, но к Этому нельзя подготовиться.
– Не волнуйся. Все будет хорошо. Молись, – быстро проговорил Эспиноса, поглаживая пилота по мертвой холодной руке.
– Хуан… – слабо выдохнул Карвальо. – Я не успел…
– Мы спасем его! – пообещал командир. – Вернемся за ним.
– Хуан… – повторил взволнованный отец.
– Клянусь тебе! – Эспиноса поднял руку.
– Хуан…
Альгвасил беспомощно посмотрел по сторонам. Дождь барабанил по сгорбленным спинам моряков, не решившихся подняться на маленькую веранду. Порывы ветра качали ветви деревьев, приподнимали края прикрывавших дома пальмовых листьев.
– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! – произнес священник, приблизившись со свечой к умирающему.
Эспиноса поднялся с колен, встал рядом. Капеллан сунул свечу в руки Карвальо для обряда. Жуан пришел в себя, но вскоре начал бредить.
– Перенесите его внутрь дома, – посоветовали во дворе.
– Хоть помрет по-человечески, – смелее сказал матрос. – Капитан ведь все-таки!
Командир поднял голову. Впервые в его присутствии Карвальо вновь назвали капитаном.
– Сгорел-то как… Совсем ничего не осталось, – тихо пожалел солдат. – Два месяца мучался, пока Господь сжалился.
– Грехов на совести много накопил, – зло прошипел канонир.
– Не больше, чем у других, – вступился плотник.
Шепот стих. Шум дождя переплетался со словами молитвы. В лесу заспорили птицы. Священник закончил обряд, перекрестил кормчего, отошел в сторону.
– Перенесите капитана в дом! – громко распорядился Эспиноса и приблизился к матрасу.
Офицеры последовали за ним. Сознание покинуло Жуана, он слабо звал сына. Умирающего подняли на руки вместе с постелью и осторожно понесли по веранде в комнату с затхлым запахом старых вещей португальца. Два сундука, доспехи, пара мечей, шлем с перьями попугаев, потертый стул сеньора Магеллана и прочие вещи стояли вдоль стен. В дом плотно набился народ. Шел пар от мокрых людей, молча стоявших в ожидании. Затем они по одному стали прощаться с кормчим.
Карвальо умер ночью, когда дождь кончился и в наступившей тишине капли стекали с листьев. Рядом плакал Санчо, за период болезни привязавшийся к командиру. Отблеск свечей отражался в застывших глазах португальца, одним из первых пошедших за Магелланом.
Карвальо похоронили за городом на освященной земле по христианскому обряду, собравшему толпы туземцев, привлеченных необычностью шествия команды в парадных одеждах с пением псалмов, горящими свечами, салютами из аркебуз и пушек. Жуану оказали капитанские почести, достойные офицера Испанского королевского флота.
«Господь дал маленькую землю для жизни португальцам, но весь мир для смерти», – вспомнил грустную пословицу его соотечественник.
Отгремели прощальные салюты, завяли цветы у креста, осела под ливнями земля на могиле. Жизнь шла своим чередом.
На «Тринидаде» устанавливали мачты. Заканчивалась тяжелая изнурительная работа, требовавшая усилий всего экипажа. Подновленное мачтовое дерево, ванты, блоки, канаты с десятками наименований, в зависимости от назначения – занимали свои места. Корабль прихорашивался, рос в высоту.
