– Нацарапал крестик.
– Так терпи.
– За что? Мне в документе обещали иную жизнь!
– Часть жалованья получил?
– Я его давно отработал.
– Дурные мысли засели у тебя в голове, – предостерег Васко, – не доведут до добра. Кто-нибудь сообщит капитану, он выпорет плеткой!
– Знаю.
– Так чего болтаешь? Из-за тебя и нам попадет.
– Как? – не понял юнга.
– Растянут на клети, спросят: кому говорил? Ты укажешь на нас.
– Нет, – запротестовал Аймонте.
– Не клянись! Святой Петр от Спасителя отрекся, а ты и подавно…
– Это Солданьо дурно повлиял на парня, – решил Педро, – таскал его в город. Кто бы мог подумать, что у него возникнут такие мысли? Солдата следовало наказать! Он предлагал тебе сбежать? – матрос угрожающе повысил голос.
– Рыжий от радости, что вернулся из плена, всю ночь простоял на коленях.
– Давайте займемся делом! – Васко прервал опасный разговор. – Мы приготовим веревки, а ты сходи за подмогой! – велел юнге.
– Держи язык за зубами! – посоветовал ему вдогонку Толоса.
Подогнутые стенки палатки, как подобранные полы халата, обнажили вбитые в густую сочную траву жерди каркаса. Посреди лазарета на обрезке бревна сидит отец Антоний и читает больным псалмы. Под навесом сквозит ветерок, гонит перламутровых бабочек, гудящих пчел, несет запах моря и водорослей, колышет примятую зелень в проходах между двумя рядами наспех сколоченных лежанок с изувеченными моряками. От лучей палящего солнца серый парусиновый навес светится желтоватым цветом, отчего высушенные внутренним жаром лица людей выглядят вылепленными из воска с грязной паклей вместо волос. Страдания, обреченность, надежда – в кровавых тряпках, на не стираных простынях, рваных тюфяках. Аромат цветов и дыхание океана не вытеснили запаха гниющих человеческих тел.
Францисканец закончил:
Антоний поднял глаза от книги, посмотрел вокруг. Никто не веселился, не радовался, не торжествовал. Мука на лицах и упрек: за что Господь послал испытания? Они давно покаялись, каждый простил себя за содеянные грехи. Но легче не стало. Канонир Фелиберто де Торрес и юнга Перучо де Бермио слабели, жизнь из тела переходила во что-то иное, лишь иногда после длинных снов возвращалась в прежнюю оболочку. Их непонятные сны с прекращавшимся дыханием пугали соседей близостью смерти, вызывали страх, желание избавиться от обреченных, будто моряки потянут товарищей за собой.
Канонир умирал от ран, полученных на Мактане, когда с Магелланом по колено в воде прикрывал бегство полусотни друзей. Много времени прошло с тех пор. Сначала раны зарубцевались, но неожиданно открылись, засочились гноем. Ему пускали кровь, поили отварами, мазали нарывы елеем, издавна используемым в качестве лечебного средства, но это не помогало. Здоровье покинуло организм, ушла жизненная сила. Тело разлагалось, не желало бороться с остатками туземного яда. Тридцатилетний оружейник не заметил, как смирился с несчастьем. Надежду на исцеление вытеснила печаль, за нею пришло безразличие ко всему. Наверное, в этот момент наступает смерть. Душе больше незачем находиться в теле, волновать засыпающее сознание, она возвращается к Богу. Но плоть живет, в ней теплится жизнь. Она, как уголек костра: то вспыхнет под порывом ветра, то погаснет, то покраснеет, то покроется пеплом. Антоний опустил глаза, расправил помятую страницу, отыскал начало псалма и бодро прочитал:
