Солнце сменялось дождем. Крупные капли барабанили по палатке. Плотная ткань набухала влагой, ворсилась, подобно взъерошенной шкуре потревоженного зверька, дрожала, подергивалась, сбрасывала скопившуюся в складках воду. Внутри становилось темно и сыро, на потолке образовывались капельки. Под порывами ветра парусина плакала, роняла холодные слезы. У верхушек жердей полотнище чернело, промокало насквозь. Тонкие извилистые струйки сползали по дереву в пожелтевшую истоптанную траву.
В такие часы в лазарете делалось особенно тихо и грустно. Исчезали надоедливые мухи, прятались под нары мотыльки. Моряки сбивались в кучи на сухих местах, засыпали или молча глядели на отяжелевший тент, прислушивались к шуму за стенками. Изредка бранились, проклиная погоду, от которой сильнее ныли раны и болели головы.
Матросы прекращали работу, прятались под навесы. Только в кузнице гремело железо, шипела вода, принимала в чанах раскаленные крючья. Лежавшим в палатке казалось, будто у наковальни собрались здоровые крепкие товарищи, что там продолжается жизнь, а вокруг она – хворая и сонная, как они сами.
Иногда кто-нибудь с берега забегал в лазарет, садился у входа, через раскрытые дверки следил за дождем. Бустаменте подсаживался к нему, затевал воркующий разговор. Слова журчали тепло и ласково, отчего на душе становилось легче.
Если к вечеру тучи заволакивали небо, то сумерки сгущались, наступала темнота. Цирюльник зажигал два фонаря. Один при входе, второй в глубине палатки на стойке под потолком. В такие дни сюда редко заходили друзья. Желтые огоньки уплывали в ночь, манили за собой, покачивались на волнах. Из гавани долетали удары колоколов, словно два корабля искали третий. Людям мерещилось, будто они лежали в кубрике и прислушивались к перезвону склянок.
Утром промокшая ткань нагревалась от солнца, источала запах старой грязной тряпки. Внутри было душно и противно. Бустаменте не поднимал стенки, ждал, пока они посветлеют, станут сухими, легкими, как бумага. Так продолжалось часа два. Палатка приобретала прежний вид. Ветер выдувал зловоние. Радостные звуки наполняли воздух, врывались под тент. Больные первыми встречали день на берегу.
– Скоро будет уже три недели, как мы сидим в бухте, а работе не видно конца, – пожаловался капитан «Виктории» штурману, наблюдавшему за ремонтом палубы корабля. – Все у нас, как в плохом доме, если забиваем гвоздь в стену – отваливается штукатурка. Беремся замазывать дыру – сразу сыпется потолок. Подпираем балкой потолок – трещит пол. И так бесконечно! Куда вы смотрели, когда выбирали корабли?
Он подошел к поручням, оперся о них локтями. За бортом голые матросы ныряли со шлюпки, поднимали раковины. Мокрые тела блестели на солнце. Тонкие веревки змеями тянулись за ними.
– Магеллан проверил каждую каравеллу, – ответил Элькано. – Он бы не взял плохие суда.
– Почему они гниют? – недовольно спросил Эспиноса.
– Твои доспехи тоже ржавеют, – сказал пилот после раздумья.
– Их легко почистить, – возразил альгвасил.
– Кораблям этого мало. Ты напрасно ищешь виновного. Люди из Торговой палаты знали, куда посылали экспедицию. Мы получили самое лучшее снаряжение. Но кто мог предположить, что нас ждет в действительности? На «Сан-Антонио» находились продукты и отличный строевой лес.
– Я слышал о нем.
– Капитан-генерал простучал каждую доску.
– В это трудно поверить.
– Он был моряк, а не придворный.
– Ты говоришь обо мне? – насторожился Эспиноса.
– О Картахене. Ты ведь не служил при дворе?
– Ты прекрасно знаешь, чем я занимался, – заметил усмешку капитан.
– Магеллан начинал карьеру простым солдатом. У тебя с ним много общего.
– Ты думаешь? – приятно удивился Эспиноса.
– Вы похожи ростом.
– Мне казалось, он был меньше меня.
– Ты можешь носить его доспехи.
– Сейчас они у Карвальо.
– Забери. Они ему не подойдут.
– Не отдаст. По закону оружие принадлежит семье покойного.
– Мы на военном корабле. Нотариусы не станут раздумывать, кому в бою передать латы. Неужели они тебе не нужны?
– У меня есть свои, – нетвердо произнес капитан.
– Они принадлежали простому офицеру, а сегодня ты почти капитан-генерал, – искушал штурман.
– Почему «почти»? – не понял Эспиноса.
– Двух капитан-генералов на двух кораблях не бывает, – пояснил Элькано. – Я не припомню такого случая. Король не утвердит твоего избрания. У Карвальо есть преимущество перед тобой – он моряк, а ты – полицейский!
Эспиноса задумался.
– Впрочем, шансы Жуана невелики, – заметил пилот. – Команда флагмана долго не вытерпит его издевательств.
– И тогда? – оживился альгвасил.
– Придется выбирать нового капитана.
– Альбо?
– Не знаю, – нехотя промолвил Элькано, словно на этом месте собирался закончить разговор.
– Пунсороль? – допытывался Эспиноса.
Штурман отвернулся от него, стал наблюдать за ныряльщиками. Сверху в голубой воде были видны их движения. Волосы разлетались в стороны, пузырьки воздуха гроздьями поднимались с глубины, хищно шевелились веревки.
– Много наловили? – закричал баск.
– На обед хватит, – Сибулета показал раковину.
– Кого же? – альгвасил поторопил с ответом пилота.
