— Ну как, узнает он ее? — пододвинулся сюда Агашин. — Спросите его: при каких обстоятельствах он встречал эту девушку?
Всего два дня назад он досадовал на то, что у девушки, с которой проводил время обер-лейтенант Тиль, не было родинки над бровью. Но у вернувшейся Маши ее тоже не оказалось. Агашин ошибся. Всего лишь маленький шрам над бровью. И теперь, выходит, т о й девушкой, про которую говорил пленный, могла быть Маша.
От нервного напряжения у меня подрагивали пальцы на разостланной карте, я сжала их в кулак. Я чувствовала какую-то предельную решимость, неизвестную мне раньше. Что бы он сейчас ни ответил, я ни за что не переведу ничего такого, что может повредить Маше. Но жутко было, что сейчас вот что-то переступлю…
А немец со всем усердием продолжал смотреть на Машу, оперевшись рукой о серебристую пряжку на своей шинели, — над фашистским орлом, держащим свастику, витало: «С нами бог».
— …niemals gesehen.
Никогда не видел ее! Я едва подавила вздох облегчения.
Немца отпустили, и он, взяв свои наушники с лавки, чеканно пошел, а у застекленной двери, круто обернувшись, отдал нам честь. Ну, бог с ним.
— Смахни, тут немец сидел, — сказал Москалев Тосе. Он был брезглив. А от одного вида фрица его, говорит, воротит.
Маша ушла оглушенная, смятая, с чувством какой-то смутной вины.
— Что происходит! — вырвалось у меня. — Не понимаю! Ведь только позавчера капитан Агашин был в восхищении при мысли, что это его разведчица проникла в немецкую часть, гуляет с офицерами…
— Понимать вам не обязательно, — сухо оборвал Агашин. — Молодец, если сумела для пользы дела, — такое ей было разрешено. Но надо установить, как да что было. А не отпираться. А если стесняется признаться, темнит, так зря это.
— Женщине, если она была близка с врагом, в дальнейшем доверять нельзя, — сказал Москалев. — Хоть ты что. Это — закон. И посылать ее в тыл больше не сможем. Словом, доверяй, но проверяй досконально.
Какой же это долгий, томительный день в обороне.
Среди ночи я проснулась, слыша, как переговариваются Агашин и Москалев, сидя над картой, пересыпая свои соображения матом. Я лежала, цепенея от неприязни к ним до тошноты и колотьбы сердца.
Наконец они задули лампу, легли. Все затихло. Я тихонько отодвинула дерюгу — за окном смутно, серо. Прокричал петух. Я тихо обулась, надела гимнастерку, шинель, ушанку и, сжимаясь от скрипа половиц, совсем неслышного днем, вышла в кухню.
— Ты куда собралась? — чутко спросила с печи Лукерья Ниловна.
— А, надоело матерщину слушать.
— Надо ж им поговорить, что почем, — рассудительно сказала она.
В сенях, в полутьме, старший мальчик Костя тяжело вращал чурбак — самодельные жернова со скрежетом перемалывали зерно. Я толкнула ворота. Уже совсем развиднелось. Вправо улица снижалась, и там немного дальше был еще и спуск к школе. Я пошла в противоположную сторону, к ближней околице. Улица здесь шла в гору. Было морозно, тихо. Повизгивал, кланяясь, колодезный журавль — брали воду; властно и недоуменно прокричал одинокий петух, оставшись опять без ответа. Уже деревня кончилась. Тропа сворачивала по снегу, и я пошла зачем-то по ней, торопясь и волнуясь, словно навстречу какому-то решению.
Я всегда жила вместе с товарищами. А теперь — одна среди невиданных раньше людей, в незнакомых обстоятельствах.
Подумала: если меня убьют, Агашин и Москалев скажут: «Была тут переводчица-москвичка (ничего другого, может, и не скажут, но «москвичка» — обязательно), немного тут побегала под бомбами, и все тут. И не спасло ее ни то, что москвичка, ни то, что бегала, ни то, что по-немецки могла говорить». И скорбеть некому. Вот так. Это не то же, что с честью погибнуть на глазах у друзей.
Было странно и грустно, как это я осмеливалась думать, что могу все вынести, примениться, что могу если не бог весть какую пользу принести на фронте, то хоть разделить общую участь.
Тропинка привела на бугор. Это господствующая тактическая высота в Займище. Свету все прибывало, и, насколько хватал глаз, отсюда открывался простор — поле, холмы. Но природа оттиснута стихией войны, и редко когда теперь ее почувствуешь. Рубеж, исходная позиция, плацдарм, а вон тот перелесок — огневая позиция, — вот так она теперь воспринимается.
Но морозное марево быстро растаскивалось, и розоватое под утренними лучами поле широко простиралось вдаль, где сумрачная стена старого леса преграждала горизонт. Сбоку плыли холмы. Разъезженный санный путь, — его то заносит, скривляет буран, то он рыхлеет, расползается под солнечным нагревом и опять схватывается морозом, — уходит далеко в поле.
Меня вдруг отпустило, я увидела розовую даль, поля, белые холмы и кривой санный путь. Почему-то подумалось, что все мы умрем, но эта мысль не была угрюмой и не связывалась с пулями, снарядами, бомбами, а с чем-то вечным, предназначенным, неумолимым, что занесено над всеми нашими распрями, войнами, помыслами.
Начинался мой пятый день на фронте.
