За печкой-лежанкой ворочаюсь на досках топчана, отверну дерюгу, завешивающую окно, — мутится ночь, мглисто опять, и что-то кружится там на улице, колдует. Тихо. От стекла прохлада, а в доме духота, сопенье спящих. От жара изо всех щелей повылазили клопы, набросились осатанело.
Не вытерпев, я перебралась спать на лавку, приткнутую у противоположной стены дома. Легла головой в красный угол. Может, здесь скроюсь от клопов.
В застекленной двери мигает в кухне коптилка. Задремав, слышу: кто-то возле меня. Лукерья Ниловна с чем-то темным в обхват, пригнулась ко мне, теребит за плечо.
— Дай-ка подложу тулуп, помягше тебе лежать будет.
Засыпаю как на перине, а на руке — шершавое, колкое, теплое прикосновение ее ладони напоследок.
Я проснулась под судорожный трезвон разлетевшихся стекол. Проснись я на миг раньше, приподымись — и пролетевший осколок разнес бы мою голову.
— Все живые? — хрипло прервал оцепенение капитан Москалев. Он босой пробежал к окнам, разметал тряпье. Сизый свет слабеющей ночи упал сюда. Москалев высунулся наружу, стараясь не порезаться, оглядел небо, прислушался.
По ночам немцы тут не летают, им и днем привольно, а вот, пожалуйста, врасплох.
Лукерья Ниловна вошла с коптилкой, другой рукой прижимая к себе выдернутую впопыхах из люльки Шурку. Коптилку задувало. Савелов и я помогали Москалеву заделывать тряпками окна.
— Не колготитесь, сатаны! — сказала Лукерья Ниловна детям и сунула Косте на руки Шурку. — Ступайте.
— Насквозь дом прошили, — сказал Агашин и пошел на улицу. Лукерья Ниловна прикрыла ладонью дрожащий огонек коптилки, растерянно осматривала дом.
— Вон-на куда. В боженьку угодил. Ох, ироды. И ты ведь тут была.
Осколок, пронесшийся надо мной, пробил икону и утоп в бревенчатой стене. Было холодно, ветер стегал в разбитые окна, раздергивая тряпье. В кухне топилось, тут было потеплее.
Костя и Ваня сбегали разведать, что на деревне делается. Машину разогревают, сообщили. Значит, отбываем сейчас.
Вошла председательница в пуховом платке.
— Считай, счастье тебе, Луша, — в огороде упала. Еще бы ничего, и на дом.
— Окна побили, а так ничего, все цело, все хорошо.
— Не замерзнешь. У Нюшки еще ящик стекла схоронен. А тебе ведь осенью стеклили тут в кухне.
— Стеклили с той бомбежки, спасибо.
— Так что учти, Луша, в другой раз уже все, — строго остерегла, будто это в возможностях Лукерьи Ниловны уберечься от такого разора.
— Вы бы, товарищи командиры, — певуче протянула председательница, обращаясь к вошедшим с улицы Агашину и Москалеву, — вы бы как-нибудь уж немцам сообщили, чтобы они нас тут без вас не тревожили. Надоели до смерти, — глаза ее ластились, тепло подсвеченные мерцающим огоньком коптилки.
— Сделаем, — сказал Москалев, засмеявшись. Он вообще реагировал на дородных женщин.
Агашин увел меня в дом и вручил пистолет. Кобура уже досталась мне раньше, я ее берегла, и сейчас, подержав немного пистолет в руках, потрогав, уложила в кобуру и навесила на ремень, почувствовав себя вдруг в каком-то другом измерении, хотя стрелять я еще пока не умела. И когда стояла у полуторки, приноравливалась к непривычному ощущению груза на боку.
Подошла Маша в платке со звездочкой, сунув руки в рукава пальто, поеживаясь. Наскоро ткнулась в щеку провожавшей ее тетке Марфе, подхватила подол пальто и решительно перемахнула в кузов.
— Ангел ты мой! — сказала ей тетка Марфа.
Моя Лукерья Ниловна была уже здесь, запыхавшаяся, с Шуркой в охапку, увернутой в суконный платок. Нюрка, вдруг с чего-то оробев, жалась к ней. Старший, Костя, в отцовском картузе, сползавшем на уши, держал на руках Миньку, кутая его в полы своего большого ватного пиджака. И даже Ваня тут. Обычно он на отлете — в школе или с ребятами на улице. Но сейчас он со всей семьей тут.
Савелов принес что-то из нашего имущества, закинул в кузов и опять ушел. Машинистка Тося, ночевавшая в соседней избе, не слышала, как бомбили, — так крепко спала, и теперь бодрая, в ватных стеганых брюках, она без заминки забралась в машину.
Я прижалась к Лукерье Ниловне и Шурке, и в груди заколотилось, заныло. Прощайте!
Тося перегнулась, протянула мне руку, и я перевалила за борт. А Лукерья Ниловна с Шуркой на руках шагнула ближе к машине. Ее темное от забот и печной сажи лицо сморщилось в улыбке.
— Вспоминай про нас, если когда время будет.
Я закивала молча.
— Одне бабы мы теперь во всей деревне, — сказала румяная председательница, ее яркие черные волосы рогульками свисали на лоб из-под пухового платка. И она подоспела сюда. Настоящие проводы.
Капитан Москалев встряхнул руку председательницы и сел в кабину.
В сопровождении Савелова появился вдруг пленный Тиль, без шапки, белокурый, в своей зеленой шинели с серебристыми пуговицами в два ряда и черным воротником — странный тут среди нас.
Несообразностью своего появления он расстроил наше прощанье, отвлек всех. Все приумолкли, только Ваня пояснял:
— Этот главный командир у них, орет на них, командует. — Пленные в соседнем с ним классе в школе содержатся.
— Лезь, лезь туда, — указывал немцу рукой Савелов и сам тоже полез к нам в кузов.
