Уже Агашин поставил ногу на колесо.
— Супостат! Ирод! — затряслась тетка Марфа и горестно вскинула к небу руку в большой рукавице. — Отец наш всевышний! Красавица моя, дочушка! Ненаглядная!
Под ее причитания машина тронулась. Мы проехали мимо наших разбитых окон, разорванное стекло все в зазубринах.
Бабы расходились. Лукерья Ниловна с ребятишками застыла на прежнем месте, откуда стронулась машина.
«Вспоминай про нас…» Я еще тогда не знала, что и потом, после войны, с годами, с расстояния, память о ней будет крепнуть, высветляя мою жизнь, все ее закоулки.
Что же, прощай, Займище, Лукерья Ниловна. Прощайте.
Нас встряхивает в кузове за околицей деревни Займище, на откосе, куда машина натужно карабкается по пролежням, набитым колесами в тугом снегу. Мы и отъехали всего ничего, а уже то, чем обросла, во что как-то складывалась наша жизнь в Займище, оборвалось, отпрянуло — мы вламывались в уготованное нам испытание, из которого не многим суждено было выбраться. Но до этого еще оставалось несколько суток.
Нас семеро в кузове. Седьмым подсел, остановив машину, знакомый мне капитан Каско, кадровик, огромный рыжий человек, летописец смертей и служебных продвижений. Он сидел домовито на пухлом узле со своим постельным скарбом, припадая при толчках к Агашину.
Наша полуторка, вздрогнув, стала на вершине бугра.
Потом мы покатили вниз, навстречу боям. Глохнут уши от ветра; тревога, раздолье…
Две недели назад, когда я еще была в Москве, здесь, на фронте, был отдан войскам приказ — завершить окружение 9-й немецкой армии. Соседняя с нашей армия рванулась на прорыв, чтобы соединиться с войсками, действующими в районе Вязьма — Сычевка. Но противник значительными силами продвинулся в направлении Известковой горы и с севера закрыл наш прорыв, отрезав части соседней с нами армии.
По этому поводу и был разослан по немецким частям приказ фюрера: «Солдаты 9-й армии. Брешь на вашем участке фронта северо-западнее Ржева закрыта…» Bresche… Тот самый приказ, из-за которого меня вызывали на КП батальона, где находились Бачурин и Агашин.
«В связи с этим прорвавшийся в этом направлении противник отрезан…» «Солдаты 9-й армии… Если вы в последующие дни будете так же выполнять свой долг, то будет уничтожено много русских дивизий».
Но нашей армии дан приказ предупредить дальнейшие действия противника, угрожающие нашему правому флангу, начать наступление и прорвать вражеское кольцо, замкнувшее части соседней армии, создать коридор для выхода отрезанных войск, бедствующих в окружении.
Наша полуторка идет за головной «эмкой» комиссара Бачурина. Нет больше гнетущего опасения, не затянулся бы мешок, в котором сидим, не двинули бы сюда немецкие танки из Ножкино — Кокошкино. Сами двинем, сломим, прорвем их оборону, откроем проход тем, кто мучается в окружении.
Вокруг потускнело. Небо затянуло, и посыпал снег. И к лучшему. Безопаснее.
Снег подхватило, завертело — февральская метель. Смутно, невнятно, что там впереди?
Загораживая путь, кружил перед глазами снежный столб, а когда его сносило в поле и ветер вдруг припускал по дороге, пробивая снежную пелену, тогда раздавшаяся дорога, змеясь, втягивала нас куда-то в тревожную глубину.
Время от времени застреваем. Проходят мимо бойцы, трутся о борта кузова шинелями.
— Гляди, воинство непобедимое на колесах. Девчата.
— Топай! — огрызается Тося, голос ее до смешного осел, она почти что сипит.
— Прихватим?
— Нужны больно!
— Спохватишься, красавица. Победа-то будет за нами.
Мороз отполировал ее литые, красные щеки. Тося откусывает картофельную оладину, что дала ей на дорогу хозяйка, и, тиская ее в кулаке, прячет в рукав полушубка, чтобы не окостенела на холоде. Ест она безмятежно. «Неподельчивая девка», — сказала бы Лукерья Ниловна. Жизнь ее проработать не успела, а война обкатывает на свой лад.
— Ах ты мать честная! — это приметили фрица, заглядывают, проходя, пар дыхания виснет у борта кузова. — Ох, чучело. Только воробьев с конопли пугать.
Эти восклицания и само присутствие в нашем кузове немца задевают Тосю.
— Воротит! — кивает враждебно на немца и жмется подальше от него.
И верно, смотреть неприятно. А если подумать, что какая-то русская девушка была с ним, и, наверное, по принуждению, то и вовсе содрогнешься.
Сидит как истукан. Окоченел. Без шапки, только теплые наушники скреплены дугой, прижавшей волосы к темени, а те, что надо лбом, страдальчески мотаются под ветром. Перевернутая каска перекатывается возле его ног по днищу кузова. Шлема нет, потерян, железом одним не накроешься.
— Товарищ капитан, немец обморозится.
В валенках и то уже чувствительно, а на нем сапоги кожаные. Одеяла, однако, не просит, как тот Карл Штайгер.
Агашин ни звука. Зато рыжий кадровик:
— Смотри, заботливая какая переводчица. А волокете его с собой чего ради?
