Мы прошли еще немного и уперлись в щит: «Minen!» Минное поле немцев. Волчьи следы в русских снегах. Даже не успели сорвать свой знак.
Далеко за минным полем чернело — сарай или изба — знак жилья и такой беззащитности, что душа замирала.
Господи, помоги же нам.
Мы близко подошли к оврагу и только тогда заметили, что по склону его лепятся землянки. Дым коротким колом стоит над ними. Повыше, где дым слабел, ветер валил его на сторону, и он не был приметен издали.
Скрипнула дверь, из землянки поднялся старик с редкой, вытрепанной бородой. Он стянул треух, почтительно поздоровался, протянул Савелову руку и задумчиво взглянул на меня.
— Местные будете? — спросил Савелов.
— Уклюкинские мы.
— У нас к вам задание, — сказал Савелов.
— Народу тут накрякано, — сказал старик, поняв его как-то по-своему. — Ну, да в тесноте не на морозе.
И мы стали спускаться за ним, оскользая по ступеням. Старик пнул коленом дверь и, предваряя наше появление, натужно выкрикнул в полумрак землянки:
— Русские!
Мы шагнули в проем через порог. Несколько женщин в темных платках и ребятишки в темном сдвинулись в глубь землянки, впуская нас.
— Во! — сказал старик. — А вы все посылаете меня смотреть, не идут ли немцы.
— А как обратно придут?
— Теперь уж все, — сказал Савелов. — Теперь им капут.
Мы сели на нары, и я спросила, какая была обстановка в их деревне, достала лист бумаги из полевой сумки и пристроилась водить карандашом наугад в полутьме.
На меня смотрели с любопытством и недоумением, я это скорее чувствовала, чем видела, — крохотное оконце скудно освещало землянку.
Помолчали.
— Уж такая была обстановка, что ни до чего… — вздохнул кто-то.
— Попервости они у нас со всех теплые сапоги стягивали, босиком пустят по улице… — обстоятельно начал было старик, но отвлекся, умолк, следя, как Савелов скручивал и раскуривал цигарку.
— Ну, если застрелят нас — конец нашим страданиям. Уж один конец…
— Бабуля, подключайся, — развязно, по-хозяйски призвал Савелов, затягиваясь и глядя в лица женщин. — У нас до вас задание.
— Горя цапнули, — произнес в ответ старческий сухой женский голос, — нечего говорить.
Ближе пододвинулись темные, худые лица. Все сгрудились, заговорили:
— Мы были отошедши в соседнюю деревню. Осенью. А тут бой страшный…
— Остались на реке мертвые, покойные. Живые сюда подались.
— Живые, а мертвые все на Волге остались, где по кустам, где по ложбинам, где бог кому.
— Разве возможно их подобрать. Тут их было больше, чем кустов.
— Тут некому было хоронить, бабенки остались, да вот еще — дед.
— А молодежь где ж делась? — спросил Савелов и переправил старику недокуренную цигарку.
— Молодежь всю немцы угнали укрепления им строить.
— На Волге разве мертвых подберешь. А немцы за водой идти не велели.
— Солдата-покойника отпихнешь и зачерпнешь. И кровавую пили. Вода маленько течет, сочится.
— И снег пороховой ели.
— И посейчас все так.
— Думал, умру на печке, а не слезу, никуда не уйду, — сказал дед. — Сам вот цел, а изо всего дома — труба одна.
— А на немцах трикотаж исподни — дырочками. Кремовые рубахи длинные и портки. На этих дырочках набивши вшей — ужас. Френч и шинель ни ватой не подбиты, ничего. Очень холодно одеты.
— А намедни слышим: опять бой. Мины начали пукать. Мертвые пошли в воду.
— Глядим вчерась — русские! Надо ж. Живьем…
— Может, что слыхала про мово? Егор Васильевич Пучков. Ему была служба дадена в июле месяце.
— Нам очень досталось тут пережить.
— Нигде сладкого не было.
— …все кишки ей вырвало.
— Что ж взыскивать? С кого?
Вот, товарищ полковой комиссар, и вся обстановка тут, в деревне Уклюкино.
Мы въехали в деревню Лысково — конечный пункт первого дня нашего марша согласно приказу.
Вошли в избу. В кухне тускло горела коптилка. Старуха хозяйка растапливала печь. Ксана Сергеевна раскладывала на столе брикеты с концентратом пшенной каши.
В горнице на лавке, укрывшись шинелью, лежала Лиза. Уже с час, как они здесь — обогнали нас.
А у задвинутого в угол стола, под керосиновой лампой, в шапке, насунутой низко на брови, с потухшей цигаркой во рту, сидел, точь-в-точь как в первую мою ночь на фронте, шифровальщик Кондратьев. Мы все обрадовались ему — успел вернуться из госпиталя.
— Спешил. А то как немцев погоните, за вами не ускачешь.
Лиза сбросила шинель, села на лавке, спустила на пол ноги в валенках. Москалев расположенно потянулся к ней:
— Ну ты как?
Она поднялась, что-то хотела сказать, но вместо ответа положила голову ему на грудь.
— Лизуха, — дружелюбно сказал Москалев и слегка похлопал ее рукой по спине. И было видно, что капитан Москалев человек добрый, но задерган. — Вылечился, значит? — спросил он Кондратьева. — Окончательно?
— Окончательно — это только у покойников бывает.
Он всегда без разбора разговаривал со старшими по званию резковато, независимо. Сходило ему, его чтили. Чувствовали: умный он и с характером, и ведь как-никак учитель он, из Сибири.
— А шифровка откуда?
— Из лесу, вестимо. «Снизу».
