— Ох, девки, девки. А у противника против нас в частях ни одной немки. У них тут машинистка и та — фриц, — сказал Кондратьев. Он подсел к столу, ближе к керосиновой лампе, которую забрал у него Москалев, и листал растрепанную книгу. Библия. Где-то подобрал, заинтересовался и возит в вещевом мешке.
Москалев всхлипнул от смешка:
— Девки есть, а толку чуть.
И Тося повеселела, поняв как-то по-своему, и со значением кивнула на Лизу — та дымила безучастно.
Да уж зато с Тосей все в порядке: устоит, не зажжется, не кинется никому на шею. Бережет себя до лучших времен. А заматерела не по годам. Хорошо это или плохо? Ничего не известно. Это потом лишь прояснится, если живы будем.
— Я с кадровиком договорился, с капитаном Каско, — сказал Агашин, — у него в избе просторно. И Марья Тихоновна там. И ты ступай.
— Перебьюсь, — сказала Тося.
— Зря ты это, — сказал Москалев, теряясь перед женской амбицией, и, поев, передвинулся на лавке к карте.
Агашин, стоя возле него, провел по карте карандашом:
— Значит, желательно обойти этот выступ. Так?
Москалев напряг шею, медля.
— Устраивайтесь, — радушно сказал, заметив меня. Рад, кажется, всякому поводу, чтобы отвлечься на минуту, нет для него ничего хуже — принимать решения. — Ну, значит, так. — И, приходя все же к решению, с маху соединил растопыренные пальцы рук. — Вот так.
Лиза ладошкой поманила меня:
— Укладывайся.
Она лежала на деревянной кровати и, опершись о локоть, подперев кулачком щеку, бодрствовала. В третий раз встречаюсь с ней, и всякий раз она — другая. То была побойчее, развязнее, а сейчас словно что-то переступила, успокоилась, и какая-то печальная благодать на ее бледном лице.
— Скопления немцев в направлении Дядьково.
— Важный момент, — сказал Москалев. — Запишем. А от кого поступило?
— От Крошки.
Им теперь дел на всю ночь хватит. Готовят к утру предложения о проходах в немецкой обороне на левом фланге. И опять у Маши тут авторитет — на нее ссылаются.
Я стянула валенки, — хоть и не разрешено приказом начальника штаба разуваться на ночь, но не придерживаемся. Поставила валенки у кровати и легла, ослабила на себе ремень, укрылась шинелью. Почувствовала спиной большой, теплый живот Лизы, и мне стало жутко, я осторожно сдвинулась к краю кровати и тут же уснула.
Сквозь сон я услышала, что меня позвали, и проснулась под громкий говор в избе. Кондратьев все еще сидел на прежнем месте и читал. Должно быть, я поспала совсем немного. Пахло сырыми валенками, что стояли тут возле кровати сдвоенными парами — мои и Лизины. Москалев громко пререкался с незнакомым человеком, появившимся здесь, пока я спала. Это был небольшого роста взъерошенный мужик с клочкастой бородой, в вытрепанном, словно собаки рвали, ватном пиджаке нараспашку.
— Нам тут немцы все про тебя, Белобанов, досконально описали, — разглагольствовал оживший Москалев. — Очнулись? — скосился в мою сторону. — Где это там насчет бдительности у них сказано? Давайте сюда!
Я сунула ноги в валенки и пошла к ящику с делами, затянув на ходу потуже ремень. Достала свою папку и отыскала среди бумаг Тиля немецкую памятку «Повышенная бдительность по отношению к гражданскому населению». Тогда внимания на нее не обратил Москалев, однако запомнил, а теперь вот понадобилась.
— Читайте прямо, как оно есть, по-русски.
— «Каждое гражданское лицо, пытающееся перейти линию фронта, подозрительно, и поэтому его следует задержать, — перевела я. — После краткого допроса в штабе дивизии направить в отдел 1-ц армии».
— Вот прямо сказано, что тебя немцы задержали, когда ты из ихнего тыла к переднему краю шел. 1-ц — это знаешь что? Это ж их разведка!
— Было дело, — согласился мужик. Это, как видно, был тот самый задержанный, о котором сообщали шифровкой из дивизии.
— От нас ли ты идешь или оттуда из ихнего тыла к нам пробираешься, ты для них, тут вот сказано, п о д о з р и т е л ь н ы й. Сам посуди, они тебя так и так сцапать должны.
— Сцапали, ягода-малина! Уж об том переговоривши.
— Читайте дальше!
— «Мнение, что в этих случаях речь идет о безобидных людях, является почти всегда ошибочным. За доброжелательность и доверчивость можно горько поплатиться. Итак, еще раз повышенная бдительность. Разослано до пехотных рот и артбатарей».
— Видал? — обращаясь к Агашину, сказал, возбуждаясь, Москалев.
Агашин взглянул отсутствующе — он не вникал, не слушал, был занят своим — что-то строчил, перечеркивал, ерзал на табурете и ерошил волосы.
— Так что кончай врать, Белобанов, — сказал Москалев. — По-хорошему говорю.
— Соври ты, если я вру.
Нехорошо, протяжно застонала Ксана Сергеевна и не шевельнулась, спала на лавке лицом к стене. Может, мучилась во сне по своим детям, оставленным в Горьком. Пишущие машинки в чехлах стояли на полу. Лиза спала, подложив кулачок под щеку. Шинель сбилась, открылось Лизино голое колено, спущенный чулок, сползшая круглая подвязка. Я поправила на ней шинель и сидела на кровати с папкой в руках, дожидаясь, что дальше.
Москалев сердито постучал карандашом по столу:
— П е р с п е к т и в а твоя незавидная. Ты у меня из доверия вышел.
