Фиеста (И восходит солнце) полностью

– Ты будешь в порядке. Тебя могут огорчить только лошади, а они бывают всего несколько минут с каждым быком. Просто не смотри, если дело плохо.

– Она будет в порядке, – сказал Майк. – Я присмотрю за ней.

– Думаю, скучать тебе не придется, – сказал Билл.

– Я схожу в отель за биноклем и бурдюком, – сказал я. – Увидимся здесь же. Не залейте глаза.

– Я с тобой, – сказал Билл.

Бретт улыбнулась нам.

Мы обошли площадь по аркаде, чтобы не выходить на солнце.

– Достал меня этот Кон, – сказал Билл. – Столько в нем этого еврейского превосходства, что он думает, единственное, чем ему грозит коррида, – это скукой.

– Будем следить за ним в бинокль, – сказал я.

– Да ну его к черту!

– Он и так у него частенько гостит.

– Вот пусть там и остается.

На лестнице в отеле мы встретили Монтойю.

– Ну-ка, – сказал Монтойя. – Хотите познакомиться с Педро Ромеро?

– Прекрасно! – сказал Билл. – Идемте, посмотрим на него.

Мы поднялись за Монтойей по лестнице и прошли по коридору.

– Он в комнате номер восемь, – пояснил Монтойя. – Одевается на корриду.

Монтойя постучал в дверь и открыл. В номере было тускло, слабый свет проникал из окна, выходившего на узкую улицу. Две кровати разделяла келейная перегородка. Горела электрическая лампа. Перед нами стоял юноша в одежде матадора, прямой как жердь и без намека на улыбку. Его куртка была накинута на спинку стула. Ему уже почти намотали кушак. На нем была белая полотняная рубашка, и его черные волосы блестели в свете лампы. Оруженосец намотал ему кушак, встал и отступил. Педро Ромеро кивнул и пожал нам руки с очень отстраненным, исполненным достоинства видом. Монтойя сказал что-то о том, какие мы большие афисьонадо и что мы хотим пожелать ему удачи. Ромеро выслушал его очень серьезно. Затем повернулся ко мне. Такого красавца я никогда еще не видел.

– Вы идите на корриду, – сказал он по-английски.

– Вы знаете английский? – сказал я, чувствуя себя идиотом.

– Нет, – ответил он и улыбнулся.

Один из тех троих, что сидели на кроватях, подошел к нам и спросил, говорим ли мы по-французски.

– Не желаете, я буду вашим переводчиком? Не желаете спросить о чем-нибудь Педро Ромеро?

Мы сказали ему спасибо. Что такого мы желали бы спросить? Этому юноше было девятнадцать, и у него никого не было, не считая оруженосца и трех нахлебников, а через двадцать минут начнется коррида. Мы пожелали ему «муча суэрте»[97], пожали руку и вышли. Когда мы закрыли дверь, он стоял прямой, неотразимый и сдержанный, один со своими нахлебниками.

– Прекрасный юноша, как считаете? – спросил Монтойя.

– Симпатичный парень, – сказал я.

– У него вид тореро, – сказал Монтойя. – Правильный типаж.

– Прекрасный юноша.

– Посмотрим, каков он на арене, – сказал Монтойя.

Мы нашли большую кожаную бутылку у стены в моем номере и, взяв ее и полевой бинокль, заперли дверь и спустились по лестнице.

Коррида удалась. Мы с Биллом были в восторге от Педро Ромеро. Монтойя сидел мест через десять от нас. Когда Ромеро убил своего первого быка, Монтойя поймал мой взгляд и кивнул. Это настоящий матадор. Настоящий матадор – птица редкая. Из двух других один был очень хорош, другой – так себе. Но никакого сравнения с Ромеро, хотя быки у него были не очень.

Несколько раз за время корриды я смотрел в бинокль на Майка, Бретт и Кона. Они, похоже, были в порядке. Бретт не выглядела недовольной. Все трое сидели облокотившись о бетонные перила.

– Дай-ка мне бинокль, – сказал Билл.

– Как там Кон, не скучает? – спросил я.

– Шлимазл!

После корриды за ареной была такая давка – не протолкнуться. Нам ничего не оставалось, кроме как двигаться в город вместе со всеми, еле-еле, точно глетчер. Мы испытывали знакомое чувство взвинченности, всегда возникающее после корриды, и чувство ликования, возникающее после хорошей корриды. Фиеста продолжалась. Гремели барабаны, визжали дудки, и течение толпы то и дело прерывалось вкраплениями танцоров. Танцоры были в толпе, так что со стороны было не видно затейливых движений ног. Все, что ты видел, – это головы и плечи, выныривавшие из толпы. Наконец мы выбрались из толпы и направились к кафе. Официант забронировал места для остальных, и мы с Биллом заказали абсент и стали смотреть на толпу и танцоров на площади.

– Что это, по-твоему, за танец? – спросил Билл.

– Что-то вроде хоты[98].

– Они не все одинаковые, – сказал Билл. – Они все по-разному танцуют под разные мелодии.

– Отличный танец.

Перед нами, на свободной части улицы, танцевала группа ребят. Их па отличались затейливостью, а лица – сосредоточенностью. Все они смотрели себе на ноги. Их туфли на веревочной подошве топали и шлепали по мостовой. Пальцы сходились. Пятки сходились. Подушечки сходились. Затем музыка резко стихла, па прекратились и ребята удалились, пританцовывая по улице.

– А вот и наши дворяне, – сказал Билл.

Они шли к нам через улицу.

– Привет, мужики, – сказал я.

– Привет, жентмены! – сказала Бретт. – Заняли нам места? Как мило!

– Слушай, – сказал Майк, – этот Ромеро как-его-там – это что-то! Скажи?

– О, как же он хорош! – сказала Бретт. – А эти зеленые штаны!

– Бретт с него глаз не сводила.