Фиеста шла единым массивом, и автомобили с приезжими, в том числе туристские, казались островками. Выходя из автомобилей, приезжие растворялись в толпе. После этого их нельзя было узнать, кроме как по спортивной одежде, выделявшейся за столиками среди черных блуз тесно сидевших крестьян. Фиеста растворяла даже биаррицких англичан, так что их нельзя было узнать, если не пройти возле самого столика. На улице все время играла музыка. Гремели барабаны и звучали дудки. Внутри кафе мужчины обхватывали руками столешницы или плечи друг друга и пели песни грубыми голосами.
– А вот и Бретт, – сказал Билл.
Я повернулся и увидел, как она идет через площадь в толпе, вышагивает подняв голову, словно бы фиеста проводилась в ее честь и она была рада и довольна.
– Ребята, приветик! – сказала она. – Слушайте, у меня сушняк.
– Подайте еще пива, – сказал Билл официанту.
– Креветок?
– Кон ушел? – спросила Бретт.
– Да, – сказал Билл. – Нанял машину.
Подали пиво. Бретт подняла было стеклянный бокал, но у нее задрожала рука. Она заметила это, улыбнулась и, подавшись вперед, припала губами к бокалу.
– Хорошее пиво.
– Очень хорошее, – сказал я.
Я нервничал из-за Майка. Не похоже было, чтобы он спал. Должно быть, пил всю ночь, но вроде бы держал себя в руках.
– Я слышала, Кон побил тебя, Джейк, – сказала Бретт.
– Нет. Вырубил меня. Только и всего.
– Что ж, он побил Педро Ромеро, – сказала Бретт. – Избил до синяков.
– Как он?
– Поправится. Не хочет выходить из номера.
– Много синяков?
– Очень. Он так пострадал. Я сказала ему, что хочу выскользнуть на минутку и повидать вас.
– А он будет выступать?
– А то! Я пойду с тобой, если не возражаешь.
– Как там твой дружок? – спросил Майк.
Он не слышал ничего из того, что сказала Бретт.
– Бретт завела себе матадора, – сказал он. – Был у нее еврей по имени Кон, но с ним плохо вышло.
Бретт встала.
– Я не стану слушать от тебя подобный бред, Майкл.
– Как твой дружок?
– Чертовски хорошо, – сказала Бретт. – Увидишь его сегодня.
– Бретт завела себе матадора, – сказал Майк. – Красавца, млять, матадора!
– Ты не против прогуляться со мной? Хочу поговорить с тобой, Джейк.
– Расскажи ему все без утайки, – сказал Майк. – Да кому нужны эти байки!
Он навалился на столик, и пиво с креветками полетели на мостовую.
– Идем, – сказала Бретт. – Подальше отсюда.
Когда мы шли в толпе через площадь, я сказал:
– Что теперь?
– После ланча я не увижусь с ним до корриды. Его люди придут и оденут его. Он говорит, они очень злятся на меня.
Бретт сияла. Она была счастлива. Светило солнце, и день был ясный.
– Я чувствую себя другим человеком, – сказала Бретт. – Ты не представляешь, Джейк!
– Я могу для тебя что-то сделать?
– Нет, просто сходи со мной на корриду.
– Увидимся за ланчем?
– Нет. Я поем с ним.
Мы стояли под аркадой у дверей отеля. Выносили столики и расставляли под аркадой.
– Хочешь пройтись до парка? – спросила Бретт. – Не хочу пока подыматься. Я так думаю, он спит.
Мы пошли дальше, мимо театра, до конца площади и дальше, через ярмарочные постройки, двигаясь в толпе между рядами палаток. Мы вышли на поперечную улицу, которая вела к Пасео-де-Сарасате. Мы видели, как туда шли толпой модники и модницы. В дальнем конце парка они разворачивались.
– Давай не пойдем туда, – сказала Бретт. – Не хочу, чтобы на меня сейчас глазели.
Мы стояли на солнце. После дождя и туч с моря было жарко и хорошо.
– Надеюсь, ветер уляжется, – сказала Бретт. – Это очень плохо для него.
– Вот и я подумал.
– Он говорит, быки что надо.
– Хорошие быки.
– Это Святого Фермина?
Бретт смотрела на желтую стену часовни.
– Да. Отсюда началась процессия в воскресенье.
– Давай зайдем. Не возражаешь? Мне бы хотелось малость помолиться за него или что-нибудь такое.
Мы вошли через тяжелую кожаную дверь, поддавшуюся очень легко. Внутри было темно. Молилось много людей. Ты различал их, когда глаза привыкали к полумраку. Мы встали на колени у одной из длинных деревянных скамей. Довольно скоро я почувствовал, как Бретт застыла рядом со мной, и увидел, что она смотрит прямо перед собой.
– Слушай, давай уйдем отсюда, – прошептала она гортанно. – Я чертовски нервничаю.
Выйдя на жаркую яркую улицу, Бретт подняла взгляд на верхушки деревьев, колыхавшиеся на ветру. Молитва не особенно подействовала.
– Не знаю, почему я так нервничаю в церкви, – сказала Бретт. – Мне это ничего не дает.
Мы пошли дальше.
– Меня чертовски угнетает религиозная атмосфера, – сказала Бретт. – Лицо у меня неподходящее.
– Знаешь, – сказала Бретт, – я вовсе не волнуюсь за него. Я за него просто радуюсь.
– Хорошо.
– Но лучше бы ветер перестал.
– К пяти часам, вероятно, уляжется.
– Будем надеяться.
– Ты могла бы помолиться, – рассмеялся я.
– Мне это ничего не дает. Никогда не получала того, о чем молилась. А ты?
– О, да.
– Бред какой-то, – сказала Бретт. – Хотя, может, для кого-то это и работает. Ты с виду не очень религиозен, Джейк.
– Я довольно религиозен.
– Бред какой-то, – сказала Бретт. – Не начинай сегодня проповедовать. Сегодня и так все довольно плохо.