– Ты представляешь, мы с Васькой расстались… – Ирина болтает без умолку, и я счастлива, что она теперь мне доверяет. Хоть это и непривычно. А ей действительно важно, чтоб я ее слушала, а я и рада.
Сейчас ей явно лучше, чем было тогда, когда она была в одиннадцатом.
Она замолкает на секунду, а продолжает уже очень тихо:
– Мне вчера такой сон приснился. Я сидела в кабинете русского. Одна. Писала что-то. И вдруг ты влетаешь. Начинаешь метаться и звать ЕВ. А её нет. Ты медленно отодвигаешь ее кресло. Садишься, опускаешь голову. Начинаешь всхлипывать.
– Это та-ак странно! – восклицаю я, а сама думаю совсем о другом.
Сегодня мне тоже снился сон, точнее повторялся.
Ира стояла на льду, а я пробиралась через толпы поклонников, но она оттолкнула меня и поцеловала. Сон был такой же, как у Аленки дома.
И я не замечаю, как начинаю рассказывать.
– Это тоже странно, но я не дорассказала. Дальше были обрывки. Мы обе стояли на льду, потом шли по лесу. Рядом с нами стоял старый собор. Потом лишь тишина и пустота. Боль утраты и печаль. Тьма.
– Да! Я уверена, что это как-то связано!
Ира вздыхает:
– На самом деле я не могу нормально спать уже несколько лет. Но это сейчас не важно. Говоришь, хочешь докопаться до истины и разобраться в чем дело?
– Да. Точнее даже, это жизненно необходимо, – почему-то мне кажется, что это действительно важно, докопаться, найти причину.
– Понимаю, – Ира робко улыбается. – Ты ведь не успокоишься, да?
Киваю.
Ирина улыбка становится шире, она таинственно, без капли стеснения наклоняется к моему уху:
– Может, вместе мы сможем сообразить что-нибудь, а? В конце концов, этот твой сон касался только нас двоих.
– Да… Но, Ир, мне страшно!
– Отчего же? – ее брови вопросительно изгибаются.
– Я не знаю. Я просто хочу, чтобы всё было хорошо.
– Как в волшебных сказках? – ее голос становится мягким, я чувствую, что она снова перехватывает инициативу. И мне это нравится.
– Да, как в сказках.
– Значит, так всё и будет, – Ира ободряюще улыбается. Ей, наверное, давно не приходилось внушать кому-то уверенность. Давно ли? Как бы ободряюще она не улыбалась, я вижу, что ей тоже страшно. Она потеряна. – Все будет хорошо…
***
Весь следующий день проходит мимо меня. Ира занимает все мои мысли, не даёт жить спокойно. Мне безумно хочется ее увидеть. Рассказать про сон, где она валялась на улице Стокгольма и где они целовались, увидеть реакцию. Как же она удивится, наверное! И ещё более интересно узнать, не снилось ли ей что-то подобное.
Я точно знаю это состояние, но всеми силами отталкиваю мысли о нем.
Во влюблённом состоянии человек познаёт другого человека, ему открывается новый мир, который каким-то образом притягивает, отзывается в душе. Но разве бывает, что вместо ощущения открытия и познания возникает непреодолимое, необъяснимое чувство, что с этим человеком ты уже знаком? Причем, не просто знаком. Этот человек вдруг оказывается для тебя настолько близким, словно он продолжение тебя самого. И кажется, ты знаешь о нём всё, и он знает всё о тебе. Не потому, что вы похожи. А потому, что давно знаете друг друга. Насколько давно?
Мы, наверное, могли бы быть друзьями. Хоть с Иркой мы и враждовали всю сознательную жизнь, я знала о ней многое, она знала многое обо мне. Мы очень похожи.
Так было бы, наверное, если б не сны… Все осложняется снами. И у меня появляется ощущение дежавю. Я все это уже делала, проходила эти этапы, но понятия не имею, где. Это пугает.
«А еще она очень похожа на ЕВ» – эта мысль прилетает колючей кактусовой иголкой – не сможешь достать с первого раза. Да, черт возьми, они очень похожи. Внешне. А еще голос ее со временем обрел новые оттенки. Она кажется мне мудрее себя прошлой. Боже, как могла я влюбиться в Ирину?
«
«
«
В одиннадцать я уже жду Иру на нашем этаже.
Мое внимание привлекают горы. Далекие, не обремененные временем, чувствами. Здесь они почти священны. Люди любят их за красивые виды летом, за возможность кататься с них – зимой. Но если горы вдруг утратят эти способности, тоже останутся одинокими. Ах, горы-горы…
– Привет, – о боже, я вновь слышу голос, от которого на душе становится тепло. – Ты сегодня рано.
Я бросаю на нее презрительный взгляд. Холодность – лучший способ скрывать свои чувства. А надо ли скрывать? Какой в этом смысл?
Так хочется подойти приблизиться, сказать, что она – чудо. Ведь это так? Нет, она не должна об этом знать. Это слабость. А я сильная, справлюсь. Всю жизнь меня в этом убеждали. Всю жизнь я должна была доказывать это Журавлевой. Зачем? Чтобы сейчас все разрушить? Я чувствую, как по моей щеке пробегает одинокая слеза.
Хотела бы я, чтобы она меня успокаивала. Говорила, что любит. Ну или хотя бы намекнула.
