Фигуристы полностью

Иногда ей казалось, что внутри неё живут и сражаются две Иры. Одна из них говорила голосом отца: «Не допускай ошибок ни в чем. Жизнь тебе не черновик, чтобы зачеркивать и переписывать заново». Вторая говорила голосом Аниного отца, Евгения Александровича: «Не бойся ошибок. В них нет ничего дурного. Ошибаться – естественно для каждого».

И следуя наставлениям одного, ей всегда казалось, что она предает другого. Быть может, ей просто хотелось быть идеальной для всех. А точнее для тех, кто был особенно важен.

Сколько раз в своей жизни она думала: «Это можно было сделать лучше!», «Если бы только мне представилась возможность всё исправить…». Ира не представляла, как полное и безрассудное легкомыслие сочетались в ней с тягой к безупречности во всем.

Сейчас её мысли о другой жизни нашли реальное подтверждение. Она увидела действительно другую себя. И было кое-что, что существенно отличало её от той Иры. Та делала меньше ошибок, выверяла всё тщательнее, почти никогда не поступая спонтанно. Она была жестче, неуступчивее. Она была больше похожа на отца и лучше усвоила урок с арбузом.

«Видать, отец просчитался»

В этой жизни Ира почти смирилась со своей неидеальностью для родителей. Потому что, если бы не смирилась, ей пришлось бы просто убить себя. Это было бы легче, чем что-то изменить. Она могла лишь кататься для них. Идеально, как они и хотели – единственное, что она действительно могла сделать, чтобы они могли гордиться. Если это вообще возможно – гордиться из своих могил. Но и это после переезда она почти забросила.

Но Ира ещё не смирилась с тем, что может оказаться неидеальной для Евгения Александровича. С тем, что может огорчить его и (не дай боже!) довести до сердечного приступа. Ей казалось, что она должна сделать всё возможное и невозможное тоже, чтобы отблагодарить его за всё, что он сделал для неё. Ей казалось, что, по крайней мере, это точно будет единственно правильным, что она сделает в жизни.

«Но и оставить Аню я не могу. Особенно теперь. Теперь, когда я узнала, что однажды уже оставляла её. Пусть даже, это была не совсем я, однако, это точно было ошибкой. Я сделала только хуже. Как же мне жить, чтобы не причинить боль никому?»

– Думаешь о моём отце?

Ира вздрагивает. Вопрос Ани застал её врасплох. Она с удивлением обнаружила, что они уже в ее комнате. Сколько же они просидели на той лавочке? И почему они обе здесь?

– Да, – ответила Ира. Смысла врать Ане хоть в чем-либо она больше не видела.

«Быть может, я не такая уж неисправимая лгунья, как всегда думала?».

– Не забывай, что это случилось не с нами, – Аня вдруг оказывается у неё за спиной и мягко опускает руки на плечи. Ира закрывает глаза – таким приятным кажется это простое прикосновение. – У нас всё по-другому. И сами мы другие.

– Да. Но что, если с твоим папой случится… что-то плохое, когда он узнает о нас? Только не говори, что он не узнает, потому что где-то я это уже слышала…

– Ничего, мы что-нибудь придумаем! Обязательно! Все, милая! Я побежала.

– Куда собралась? – Ирка хватает ее за руку, и Аня плюхается обратно на кровать.

– В комнату. А то мои соседки решат, что я была иллюзией, и меня нет на самом деле. Да и тебе, наверное, будет неудобно… – Аня мнется. – Со мной спать.

– Еще чего придумала! – ворчит Ира. – Иди переоденься или возьми, чего тебе там надо и возвращайся.

***

К своему неудовольствию, Ира проснулась рано и узнала, что сегодня их ждут собрания по поводу учебного года. Ане – к девяти, ей самой – на час позже.