- Подожди, моя радость. Ты беседовала со своим отцом? Все, что он рассказал – правда. Ты должна знать, что мне пришлось убить твою мать, когда в нее вселилось Зло. То, что ты видишь на моем лице – следы той битвы. Если ты сейчас прогонишь меня, я пойму.
Мариам плакала, спрятав лицо на моей груди. Потом потянула меня за руку:
- Пойдем, ты должен все рассказать мне. Сердце подскажет мне решение.
Мы лежали рядом, слезы капали мне на плечо. Я рассказывал о болезни, о своей слепоте и кровавых слезах. Потом перешел к серому проклятию, о том, как привозили и лечили людей. Закончил тем, как пришлось сражаться с тьмой, воплотившейся в теле графини Солана.
- Мне очень больно, но в том нет твоей вины. Ты поступил, как должно, я никогда не упрекну тебя, мой супруг. Обними крепко-крепко, если ты еще любишь меня.
- Я не пришел бы сюда, если бы не любил. Выплачь все свои слезы, пусть больше ничего не затуманит твой взор.
Я лежал, убаюкивая ее, как ребенка, нежно перебирал пряди длинных волос. Надо дать ей время, чтобы все принять и простить. А сам при этом еле сдерживался, чтобы не наброситься диким зверем на такое родное, сводящее меня с ума, зовущее тело.
Наконец,всхлипывания прекратились, она больше не лежала, свернувшись комочком. Повернувшись ко мне лицом, Мариамподставила свои губы для поцелуя. Больше не контролируя себя, я крепко сжал ее в объятиях, яростный жар наших тел надолго унес в омут безумства.
На рассвете я ушел, пообещав вернуться вечером. Ее теплая, шелковистая кожа призывала остаться, я с трудом ограничился несколькими поцелуями.
День прошел в суете и мелких делах. Мне пришлось долго беседовать с главой гильдии целителей, чтобы согласовать вопросы выделения лекарей для скорого похода, создания запасов целебных трав. Старик долго не мог понять, что никто не будет доставлять раненых солдат сюда, в его лечебницу. Еще больше его поставил в тупик тот факт, что все лекарства надо будет тщательно закрывать от морской воды. Махнув рукой на теряющего связь с реальностью лекаря, я быстро решил все вопросы с его молодым заместителем, поставив себе заметку о необходимости скорых перемен в ведомстве. После обеда отправился осматривать картины молодого Маттеуса Рольфа. Баронет уже был не подающим надежды, а мастером со сложившимся почерком. Его картины дышали трагизмом неразделенной любви, одиночеством и тихой печалью. Учеба в академии пошла ему на пользу, но не оправдала моих ожиданий. Я надеялся, что веселая студенческая жизнь изменит его взгляды, но ошибся. Художник слыл затворником, не посещал балов и приемов. Многие пытались привлечь его внимание, но зря молодые девушки кокетничали с ним. Еще больше пытались стать для него моделью, но все было тщетно. Все женские лица на его картинах были в тени, или под накидкой. Часть фигур была представлена со спины, с поникшими головами и трагически заломленными руками. Публике оставалось только гадать, кто вдохновлял художника. Мне, знакомым с оригиналом, не составило труда заметить сходство, поразиться мастерству, с каким были выписаны мельчайшие детали. Не торгуясь, я скупил все выставленные полотна, приказал доставить их в мой рабочий кабинет. Уходя из галереи, оставил баронету записку, приглашая его на беседу. У меня появилась идея, как заставить его сменить взгляды.
Вечером я опять отправился во дворец, на этот раз мне не надо было ждать приглашения. Я знал, что меня ждут, и сам ждал этой встречи. Сначала меня познакомили с дочерью. Малышка Элизабет долго пряталась за спиной матери, пугаясь моего вида. Потом, видя, как мы нежно смотрим, друг на друга, подошла ближе, осмотрела со всех сторон, приняла подарок и разрешила взять ее на руки. Теплая нежность накрыла меня с головой, когда я прижимал ее к себе. Больше всего девочку поразили мои глаза, меняющие свой цвет. Я позволил завязать их, с легкостью угадывая, сколько пальцев она держит за спиной. Потом называл первое слово на любой странице закрытой книги. К концу вечера она уже без смущения стала называть меня папой, вызывая улыбку на лице счастливой матери.Ребенка увели строгие гувернантки, мы с Мариам остались одни. После первого бурного взрыва взаимной страсти, мы долго и нежно отдавали свою любовь, дурачились и играли, забывая длинную разлуку. Если для меня этих пяти лет просто не было, то Мариам теперь требовательно наверстывала упущенное,убедившись, что по-прежнему любима и желанна мною. Рассвет не заставил нас разжать объятия, не утолил голод наших сердец. Только необходимость ежедневных дел вынудила расстаться до вечера. Перед уходом я спросил жену, разговаривала ли она со своим братом Маттеусом. Получив отрицательный ответ, я поцеловал ее и ушел.
Глава 6.
